|
— Вас надо тиранить, для того чтобы внушить почтение? — с лукавым взглядом спросила Ванда.
Вольдемар придвинул кресло и опустился рядом с ней.
— Это зависит от того, кто будет тиранить. В Альтенгофе я никому, даже дяде Витольду, не советовал бы пробовать, да и здесь допущу это только с одной стороны.
— Не знаю, — ответила Ванда, — я не хотела бы и пробовать.
Вольдемар ничего не ответил; по-видимому, он был занят совершенно другими мыслями.
— Разве третьего дня вы не нашли, что на Буковом полуострове было прекрасно? — вдруг спросил он.
Девушка слегка покраснела, но ответила прежним шаловливым тоном:
— Я нахожу, что это место, несмотря на красоту, таит в себе что-то жуткое. Что же касается вашей легенды, то я не стану больше слушать ее при заходе солнца, а то, пожалуй, начнешь верить в эти старые сказки.
— Да, — тихо ответил Вольдемар, — вы упрекали меня в том, что я не мог понять поэзию в этой легенде… теперь я тоже научился понимать ее.
Ванда молчала. Она снова боролась с тем смущением, которое было знакомо ей лишь с третьего дня.
Вольдемар тщетно ожидал ответа; ее молчание причиняло ему страдание, а потому он снова заговорил:
— Я только что сообщил матери, что не могу немедленно поехать в Вилицу; я приеду только через три-четыре недели.
— Ведь это очень небольшой срок, — проговорила Ванда.
— Небольшой? Да? Это целая вечность! Вы, вероятно, понятия не имеете о том, чего мне стоит остаться здесь, тогда, как вы уедете! Я обещал вам подождать, пока мы будем в Вилице, но теперь пройдет, может быть, месяц, пока мы снова увидимся. До тех пор я не могу молчать, я не буду в силах вынести то, что вы все время будете находиться в обществе Льва, не будучи уверен, что вы принадлежите мне, только одному мне.
Это признание вырвалось у Нордека так неожиданно и так страстно, что молодая графиня не успела предупредить его. Он схватил ее руку и держал так же крепко, как тогда, на Буковом полуострове.
— Вы давно должны были знать, Ванда, что влекло меня сюда, и вы не отталкивали меня, значит, я могу, наконец, высказаться. Я знаю, что у меня нет данных, чтобы вам нравиться, и что я не такой, как другие, но я приобрету все это. Ведь только ради вас я решил поступить в университет. Ванда, я был одинок в детстве, вы знаете, что у меня не было матери, мне не хватало любви и ласки. Я не мог стать таким как Лев, но любить я могу, быть может, еще горячее, еще лучше, чем он! Вы единственное существо, которое я любил в своей жизни… одно ваше слово заставит меня забыть все мое безотрадное прошлое. Скажи мне это слово, Ванда, дай мне, по крайней мере, надежду, что я когда-нибудь услышу его, но не говори «нет», потому что я этого не перенесу.
Вольдемар опустился на колени, но молодая графиня и не думало теперь радоваться этому триумфу, которого так желала в своем детском легкомыслии. Она мысленно осыпала себя упреками, и в ее душе невольно возник вопрос: «Что я наделала!».
— Встаньте, Вольдемар! — дрожащим от испуга голосом проговорила она, — прошу вас.
— Только тогда, когда я услышу из твоих уст «да».
— Я не могу… не теперь… встаньте!
Однако Нордек не вставал. В эту минуту дверь из столовой открылась, и вошел Лев; в течение нескольких секунд он стоял как вкопанный, но затем у него вырвалось восклицание:
— А, так все-таки!
Вольдемар вскочил; его глаза сверкали от ярости.
— Что тебе здесь надо? — крикнул он брату.
Лев был бледен от внутреннего волнения, но тон, которым был произнесен вопрос, заставил его вспыхнуть. |