— Я хочу вам сказать. Но не решаюсь. Вы позволите?

— Я позволю.

— Наше первое свиданье было так чудесно и так странно. Когда я увидел вас, мне показалось, что мы уже прежде встречались. Не здесь, не сейчас. В иной жизни или, может быть, на какой-нибудь иной планете, в таком же зале, с такими же креслами, с такой же картиной в золотой раме, написанной известным художником Нащокиным. Вокруг меня были те же странные люди, их бороды, старомодные сюртуки, непонятные, многозначительные речи. Мне снилось, что я был взят в плен, насильно приведен в этот зал с купидонами, и меня ожидают какие-то неприятности, быть может, даже мученья. И вдруг вы вошли. Ваше платье изумрудного цвета, ваше лицо, такое родное, со следами страданья, с какой-то не прошедшей обидой, от которой так хотелось вас заслонить. И вдруг, представляете, наяву я все это вижу. То же изумрудное, малахитовое платье, которое меня так волновало во сне. То же прекрасное, со следами огорчений лицо. Вы словно явились из другой жизни, и от вас полетел ко мне стеклянный вихрь, словно жаркий мираж, из которого вы возникли. Я не знал — то ли я проснулся и это явь. Или, напротив, я заснул и мой сон продолжается.

— И что же — сейчас ваш сон продолжается?

— Наше второе свидание. На вас было синее, с серебристыми переливами платье, казавшееся иногда аметистовым. Меня окружали монахи, их рассуждения о святости, о царских мучениках. Они говорили так, будто и мне предстояло мученичество и они готовили меня к неминуемым страданиям. Мне было странно, одиноко и даже страшно. Казалось, что я принимаю на себя чужую судьбу и отказываюсь от своей. Меня лишали моей собственной жизни, заменяя ее чьей-то другой, придуманной. И вдруг ны вошли, как спасение, как единственный человек, которому я могу все объяснить, во всем признаться, покаяться. Я ждал, что нм подойдете ближе, окажетесь рядом, но вы не приближались, и н вдруг испугался, что вы исчезните, навсегда, и я не успею вам слова сказать. Испуг был такой, сердце мое забилось так сильно, что колыхнулись свечи в подсвечниках, и перед образом сама загорелась лампада. Вся икона покрылась прозрачными слезами и алыми струями.

— Это чудо вы сотворили. От вас загорелась лампада.

— Наше третье свиданье сегодня. Ваше платье цвета вечерней зари. Есть такие негаснущие вечерние зори, от которых в малиновом небе тихо блуждают лучи и вода течет золотая. Все наши платья сотканы из небесных материй, из лучистых нитей, каких нет на земле. Я наливал воду в бокал, и вы ко мне приближались. Казалось, время остановилось, остановилась льющаяся в бокал вода, и вы идете ко мне миллионы лет, и расстояние между нами не сокращается. Словно нас запаяли в стеклянный куб, и мы не можем пошевелиться, не можем сойтись, не можем коснуться друг друга. Я пережил такое мученье и боль, рванулся, и ледяная глыба распалась, а вместе с ней раскололся бокал. И вот вы стоите передо мной, перевязываете платком мой палец, и на нем проступает малиновая влажная капля.

— Верните мне платок с каплей вашей крови.

Ему было легко. Каждое слово, каждый обращенный к ней взгляд приносили освобождение. Он освобождался от неловкости, застенчивости, мучительного непонимания, мнительного ожиданья, которое сулило несчастья после необъяснимых, случившихся с ним перемен. Перемены были теперь объяснимы. Они случились для того, чтобы он сидел сейчас в милом ресторанчике на вечерней реке, за окном текла зеленая густая вода, на другом берегу, в парке, высились ажурные сооружения аттракционов, гремела музыка, зажигались огни. И странный, величественный, бог весть откуда взявшийся космический корабль. И прелестная женщина, желанная, внимавшая ему с чуть насмешливым блеском в глазах, находилась так близко, что протяни руки и коснешься нежной шеи с розовой гирляндой кораллов.