— Может быть, коньяка?.. — спросил он мрачновато, как бы с понимающим сочувствием и все ещё с надеждой.

— Нет-нет, только чаю. Можно просто воды.

— Хорошо. Проходи сюда. Я сейчас.

«Сюда» оказалось понятием просторным, разветвленным, очень дорого отделанным и почти пустым в смысле меблировки. И к тому же еще двухэтажным. Мэри нашла одну кровать — черный, не менее чем шестиспальный квадрат, стоявший в полном одиночестве посреди белого зала. Ассоциацию с самым известным геометрическим полотном нарушало кривое положение кровати, как если бы знаменитый «Черный квадрат» покосился на белом фоне градусов эдак на пятнадцать, так что картину следовало бы назвать «Квадрат под градусом». Можно было бы еще добавить «крепленым». На эту «хмельную» фигуру Мэри садиться не стала, чтобы не искушать судьбу: когда только что чуть не пропала в лифте, так в этом «черном квадрате» канешь, почище чем в омуте. Диван в соседней комнате выглядел более безопасным, он был односпален, но менее одинок, поскольку перед ним стоял телевизор.

— Хочешь спать здесь?

— Ну, если можно… Это что, ваш домашний кинотеатр?

— Что-то вроде, — усмехнулся Евгений и сел рядом — не близко, практически напротив и протянул ей чашку чая на блюдце. И внимательно смотрел, как проводит она пальцем по ободку с египетским узором.

— Здесь часто бывают женщины? — почему-то такой вопрос ей было задать легче, чем спросить просто — есть ли у него женщина? Ведь ее именно это интересовало.

— Нечасто, — ответил он и ни с того ни с сего добавил: — Дежавю… — продолжая глядеть на чашку в ее руках.

Руки Мэри дрогнули, фарфоровое донышко звякнуло о блюдце. На прошлый Новый год Ген подарил ей такой же чайный сервиз.

— Ты ведь очень сильная? — спросил он. Вопрос был странный, неоднозначный.

— Почему вы спрашиваете?..

— Ну, ты же из Корифеев Экстремального Ти-Ви. Так ведь ваша группа называется? И очень смелая для женщины. Чертовски. Почему ты меня боишься?

— Просто я устала… — вздохнула она и спряталась за чашкой.

Евгений качнул головой:

— Боишься. Я это вижу. Чувствую.

Мэри поставила на блюдце чашку, медленно подняла глаза и поглядела на него некоторое время молча.

Женщины порой отвечают, что боятся себя. Иногда это является правдой. Не так страшно отпустить себя сейчас, дать себе волю раскрыться, позволить кому-то прикоснуться — не к телу, к твоему сердцу. Страшнее потом каждый день улыбаться, надеяться на звонок и глотать едкие слезы, делая вид, что у тебя все отлично. Мужчинам трудно это понять, у мужчин другие страхи.

— Это вы меня боитесь, — сказала Мэри.

Она подозревала, что ни один из Смеляковых ни за что не признался бы в справедливости подобного замечания. А Евгений согласился:

— Может быть… — и это уже было немало.

— Потому что ты — это очень серьезно, — сказал он.

Не всегда — ой и не всегда! — мы держимся до последнего, выполняя данные себе зароки. Любая стойкость имеет какие-то пределы. Ну хорошо, не любая, но женская в подобного рода противостоянии определенно имеет. Тем паче что в ее случае речь шла не о первом встречном, а…

Значит, есть между ними какая-то неразрывная связь — не просто запись с одним из них в пыльной регистрационной книге, не случайный перекресток судеб в одном из миров, а выходит, что и иная, непостижимая обычным разумением.