— Счастливого освобождения! — крикнул я и помахал ему вслед.

— Прости, что ты сказал? — переспросил папа.

— Эм-м… Счастливого обучения! — как будто бы повторил я, но это было уже не важно, потому что поезд отъехал так далеко, что Жан А. нас, конечно, не мог услышать.

Вообще-то я был страшно рад, что наша комната теперь достанется мне одному. Я смогу безнаказанно пользоваться его приемником, обгоню его в сборе наклеек, посвященных чемпионату, и буду целыми днями драться с Касторами, а он мне и слова не скажет.

В общем, чего уж там, у меня наконец-то начинались настоящие каникулы.

— Только предупреждаю, — объявил Жан А. перед отъездом. — Если воспользуешься моим отсутствием, чтобы сунуться своей грязной головой на мою подушку, ты труп!

— Спать в твоей гнилой постели? Чтобы запаршиветь с головы до ног? — громко смеялся я, твердо решив, что займу его место наверху, как только Жан А. уедет.

Но вот невезуха: на следующий день я мчался на велике домой — боялся пропустить начало «Звездного цирка» — и перелетел через руль, приземлившись на дорогу.

— Перелом запястья, — диагностировал папа, а он у нас очень хороший врач.

И мне на три недели нацепили на руку гипс.

Забираться на верхний ярус кровати или стрелять из рогатки, когда одна рука у тебя совсем не двигается, не так-то просто… Конец каникул был напрочь загублен.

Когда Жан А. вернулся из Англии, мне как раз только-только сняли гипс, и моя правая рука, по сравнению с левой, была совсем хилой — не толще маминой вязальной спицы.

Я еле узнал Жана А. Волосы у него отросли так, что закрывали уши, а одет он был не в бермуды, заказанные по каталогу, а в оранжевые штаны, расшитые огромными цветами, от которых рябило в глазах.

— Call те John A., brother! — объявил Жан А., сложив из пальцев «козу», обозначающую английскую букву V и слово Victory — Победа.

Теперь настала очередь мамы и папы состроить странные лица. Жан А., правда, привез им в подарок две красивые чашки с портретом английской королевы, но у них все равно был такой вид, как будто они сомневаются, что он сумел закрепить основы грамматики, расхаживая по Англии в таких штанах.

— Ну как тебе мои клеши? — спросил он, когда мы остались одни.

Я как раз решил порепетировать перед зеркалом парализующие приемы из учебника по самообороне и оказался совершенно не готов к такому вопросу.

— Как мне твои что? — переспросил я.

— Мои траузеры, вот что! — объяснил он по-английски и отодвинул меня в сторону, чтобы расположиться перед зеркалом. — Видел, какой они формы? Сверху узкие, а внизу — широкие. Поэтому они и называются «клеш», понятно?

— Это на британском языке?

— Сам ты на британском, чурбан! — возмутился Жан А. — На твоем родном, французском. Ты слова «клеш», что ли, не знаешь? Штаны назвали «колокол», потому что у них форма вот такая! Каким же ты все-таки бываешь тупым.

Я постарался состроить лицо позначительнее и ответил:

— Ну что ж, неплохие штаны. В цветочной лавке купил?

Жан А. закатил глаза.

— Им надо было тебе заодно загипсовать еще и мозг, — пробурчал он, разбирая сумку и выкладывая ее содержимое на стол.