— С той стороны, — Ляпунов махнул рукой вдоль забора. — Но там стальные ворота и ровная площадочка. Если БМП проскочит, может, конечно, выдавить. Но ей туда лучше не лезть. Сожгут, как в Грозном.

Через мегафон донесся завершающий аккорд разговора между Седым и Птицеловом:

— Все, Седой. Больше торговаться не буду. Пять минут на раздумье. Не додумаешься — хана.

Почти сразу же после этого из рации Ляпунова прохрюкало:

— Сермяга, отзовись!

— Слушаю вас, Король.

— Это я тебя слушаю! Чего не докладываешь?

— Облом, вот и не докладываю.

— Ясно. Делаем по второй раскладке. Как понял?

— Понял хорошо, раскладка два.

— До связи.

Сергей сунул рацию в нагрудный карман маскировочной куртки и сказал:

— Мила и Юра — назад по старой тропиночке. Быстро-быстро! Вам работы не будет, а вы мне со своим средним образованием — на хрен тут не нужны. Тем более без масккостюмов. Быстро на КНП к Птицыну!

Это он очень зло и строго сказал, так что ни Юрке, ни Милке возражать не захотелось. Юрка, пригнувшись, побежал по топтаной стежке, Милка — следом. Постепенно они удалялись в глубь леса, росшего на склоне холма, а затем выбрались из-за деревьев на ближнюю к лесу стройплощадку, обнесенную бетонным забором. Миновав какую-то небольшую кирпичную построечку — что-то типа трансформаторной будки, — они подбежали к довольно крупному дому из красного кирпича, достроенному только до второго этажа. Отсюда до особняка с башенкой, где засел Птицын, по прямой оставалось метров пятьдесят, с учетом необходимости петлять по тропинке — полтораста.

Но тут пыхтевшая за спиной Милка неожиданно остановилась и сказала:

— Слышь, Юрик, не убегай! Мне тут за нуждишкой надо задержаться. Маленькой. Покарауль, а?

Таран остановился, взял автомат на изготовку, а Милка вошла в темноту недостроенного дома. Конечно, Юрка сперва подумал, будто экс-«Зена» вполне могла бы добежать до КНП и там пописать в свое удовольствие под охраной десятка мужиков, но потом сообразил, что именно это количество ее и смущает. А Юрка — свой человек, почти что младший братишка.

Между тем пять минут на размышление, отведенные Птицыным Седому, уже истекли… Пах! Пш-ш-ш! Над особняком с башенкой, прочертив темное небо багровой дугой и озарив снег этаким кровавым светом, взлетела красная ракета. А затем, оттуда, где пряталась БМП-2, звонко грохнуло: бу-бух! А потом еще несколько раз: бубух-бубух-бубух-бубух! И на втором этаже сгоревшего дома Дяди Вовы одна за другой замерцали оранжевые вспышки, грохнули разрывы, замяукали осколки… Юрка вообще-то выполнял упражнение из этой пушки, но мишень там была намного дальше. Он и не предполагал как-то, что тридцатимиллиметровка способна такого грохоту наделать! Тем более вовсе не догадывался, что после этой очереди из пяти снарядов большущий кусок стены с оконными проемами второго и третьего этажей завалится вниз. Ш-ш-ух! — аж земля дрогнула, а потом еще кирпичи немного погрюкали, осыпаясь вниз.

А потом со всех сторон по руинам начали вперестук молотить автоматы и пулеметы. Трассеры перекрещивались в воздухе, рикошетили от стен, выписывали в воздухе какие-то дикие канделябры…

Таран и не знал, что в это время Птицын с налившимся кровью лицом орет в рацию, обращаясь к командиру БМП:

— Ты что наделал, петух траханый?! Я тебе яйца оторву, понял?

— Не понял… — прохрипели из эфира.

— Ты въезд в подземный гараж завалил, падла! Его теперь отбойными молотками надо расколупывать! А потом бульдозером разгребать! Ну, мудак, ну, мудак!

— Я растащу, Генрих Михалыч…

— Растащишь ты его, япона мать, на этой коробчонке! Не дергайся, стой на месте и больше не пуляй.