То ли леди Терстон говорила очень убедительно, то ли у него возникла потребность говорить, но он начал рассказывать — с того самого момента, когда он оказался под прицелом снайпера.

Дама записывала что-то в своем блокноте, задавала уточняющие вопросы, — и ни единожды не улыбнулась.

— Говорите, ошейник? Вы сможете изобразить знаки на медальоне?

— Попробую, — ответил Мэтью. Он смог нарисовать в блокноте дамы только какие-то жалкие каракуль– ки, но и этого оказалось вполне достаточно.

— Древний язык, — произнесла она. — О, Боже, как ужасно изображено! Нет, не думайте, что я вас упрекаю, мистер Корриган. Скорее, себя. Впрочем, пожалуй, на сегодня хватит. Вы еще очень больны.

Это было правдой. Мэтью выходил из своей странной болезни очень медленно, словно бы его организм не слишком-то сильно ей сопротивлялся.

— Что со мной? — прямо спросил Мэтью, когда леди Терстон появилась не следующий день.

— Сколько вы были в Запределье, мистер Корриган? Несколько дней? Вам, должно быть, не известно, что для обычного человека смертельными могут оказаться несколько часов, если он впервые попал туда полностью неподготовленным. У вас отменное здоровье… и лучший из возможных проводников. Но то что вы выжили — чудо!

Он все еще сомневался, не оказался ли в сумасшедшем доме. На этот счет его разубеждала и леди Терстон, и ее медсестры. «Если это, по-вашему, психиатрическая больница, то где смирительные рубашки? Где решетки на окнах? Где дюжие санитары? Считайте, что вы — в госпитале после ранения. Редкого ранения, которое стало медицинским прецедентом. Это, конечно, не совсем так, но суть примерно такова».

— Но кто вы тогда? — спрашивал Корриган.

— Нечто вроде «Интеллидженс сервис», только занимаемся немного иными вопросами, — следовал уклончивый ответ. — Мы — немного старше, чем эта замечательная служба.

Мэтью окончательно убедился, что он не в сумасшедшем доме, только когда его стали выпускать на прогулки по небольшому городку, где располагался госпиталь. Правда, его всегда сопровождала одна из медсестер.

На вопрос «а зачем?» она неизменно отвечала: «Вам нельзя вновь провалиться в Запределье».

Мэтью вышел из госпиталя (а впрочем, можно ли назвать это госпиталем? Других больных или раненых он

там не видел) лишь весной. В свое время его очень сильно расстроило известие о сдаче Франции (хотя это было очень и очень старой новостью). Жизнь продолжалась, и Мэтью спокойно входил в нее. Но вот забыть Блэки он был не в силах.

Перед выходом из госпиталя от него потребовали подписать бумагу, обязывающую хранить тайну. Леди Терстон сказала:

— Мистер Корриган, вы были и остаетесь непосвященным. Поверьте, для вас это лучше всего. И было бы еще лучше, если бы мы с вами провели промывку памяти. Такое возможно. Но я не стану этого делать. Это — ваши лучшие воспоминания, берегите их.

Через несколько лет Мэтью Корриган, уже сержант, снова оказался в тех же краях. Теперь роли поменялись — больше британцы не отступали. А гитлеровцы со свистом катились прочь.

Мэтью хотел лишь одного — найти хоть что-то, напоминающее ему о Блэки. Может быть, какое-нибудь указание на то, где можно ее отыскать. Бесполезно — она словно бы сквозь землю провалилась. «Не сквозь землю, а через Предел», — поправлял он себя, но легче от этого не становилось.

После войны он бывал «где-то во Франции» еще не раз. Но ни о каком выходе в Запределье не было и речи.

Иногда он считал, что все случившееся привиделось ему в бреду, когда он был контужен под Дюнкерком. Порой он сожалел, что не упросил леди Терстон избавить его от воспоминаний.