– Я же говорил, тебя выберут, – заметил Кристос. – Я был уверен в этом так же, как в том, что всегда побеждаю в кости.

– Прошлым вечером выиграл я, – напомнил Теодор со слабой улыбкой. – Я все сомневаюсь… Не следовало мне соглашаться на эту должность.

– Но ты больше всех подходишь, и они это знают. Знают, что у руля должен стоять тот, кому уже доводилось главенствовать. Кто понимает, как работают законы, – сказал Сайан.

– Кристос же не согласился, – вздохнул Теодор. – Его тоже выдвинули, Софи. Причем первым, раньше всех остальных.

– Да, я отказался, – пожал плечами брат. – Как выяснилось, я прекрасно знаю теорию, но в управлении государством совершенно не разбираюсь. Так что пусть лучше вожжи держит кто-то другой. А я возьмусь за написание памфлетов и книг о новой Республике.

– Ты просто не выносишь, когда с тобой не соглашаются, – рассмеялась я. – А писателю не нужно выслушивать мнения людей о его идеях.

– Я не выношу, когда люди, не умеющие мыслить логически, выступают против меня, и при этом у нас с ними равное право голоса, – заявил Кристос. – Теодор обладает поистине безграничным терпением, чтобы договариваться с подобными. Ты бы видела! Он управляется с ними, как овчарка с козьим стадом.

– И теперь у меня пять лет на то, чтобы пасти этих коз, – посетовал Теодор. Морщины у его глаз стали глубже.

– Это следует отпраздновать! – воскликнула Виола. – Принесу-ка я бутылку игристого из погреба. Она все еще там, правда, Тео?

Тот хотел было запротестовать и уже открыл рот, но в итоге смиренно кивнул.

– У нас припасен ящик вяленых слив и пара бутылок «Лайенгайна».

Я взяла его за руку.

– Выйдем ненадолго, пока Виола пытается отпраздновать событие бутылкой вина и засохшим черносливом.

Теодор, спрятав усмешку, кивнул, и мы вышли наружу. На улице стоял морозный вечер. Может, из любопытства или в тоске по прошлому мы направились к общественным садам. Наверное, это была плохая идея. Повсюду – среди розовых кустов и фонтанов – клинышками торчали палатки и шалаши, временное убежище для зимующей армии. Лишь самшитовый лабиринт остался нетронутым, и я задумалась – скоро ли и здесь появятся навесы из сосновых веток для тех, кому не хватило ночлега.

– Последний раз мы приходили сюда, – медленно сказал Теодор, – когда Виола устраивала вечеринку в честь принятия закона о реформе.

– Тогда мы думали, что все закончилось, – вздохнула я.

– Мы были наивны и глупы. – Теодор остановился, наблюдая, как несколько солдат раздувают потухший костер.

– Возможно, мы не поумнели, если и теперь думаем, что все закончилось.

Мы повернули за угол и увидели оранжерею.

– Я все гадала, уцелела ли она… – призналась я. – Не хотела ничего говорить, даже боялась надеяться.

Я осторожно толкнула створку двери, которой мешал открыться разбитый горшок, и вошла внутрь. Закат раскрасил яркими красками стены и потолок, обласкал землю; большинство растений без полива просто засохли.

Я нежно погладила выживший цветок – кактус из Восточного Серафа, что покрылся крошечными желтыми бутончиками.

– Вряд ли у меня появится время, чтобы вернуть оранжерее былое великолепие. – Вынув из кармана перочинный нож, Теодор срезал стебель карликовой розы. – Никакого сока. Сухая как хворост.

– Ты разочарован, и это нормально, – помедлив, сказала я.