А минут через десять входит Эдди Фрил.

Эдди Фрил – настоящий громила.

Заметив О'Бопа, он орет:

– Эй, борода с хрена!

О'Боп не поднимает головы и не оборачивается.

– Эй! – опять вопит Эдди. – Я к тебе обращаюсь. Ведь на твоей башке будто борода с хрена. Такая вся кудрявая и рыжая.

О'Боп медленно повернулся:

– Чего тебе?

Говорить он старается вызывающе, но Кэллан чувствует – его приятель боится.

А почему нет? Кэллан и сам боится.

– Слыхал я, – говорит Фрил, – у тебя ко мне какие‑то претензии?

– Нет. Никаких претензий, – бормочет О'Боп.

Это, думает Кэллан, правильный ответ. Да только Фрилу этого мало.

– Потому как ежели есть, так вот он я.

– Нет. Нет у меня претензий.

– А я слыхал, – настаивает Фрил, – есть. Слыхал, ты шатаешься по кварталу и треплешь своим помелом, будто у тебя претензии по поводу того, что я сделал.

– Нет.

Не будь такой убийственной жары, на том оно, может, все и закончилось. Или будь у Лиффи кондиционер, может, все обошлось бы. Но кондиционера не было, а работала всего пара вентиляторов под потолком, круживших клубы пыли и дохлых мух на своей карусели.

О'Боп фактически уже был изничтожен, его яйца, считай, на полу валялись, и не к чему было его дожимать, но Эдди – тот еще садист, а потому он выкрикнул:

– Брехун ты, сукин ты сын!

У конца барной стойки Микки Хэггерти наконец оторвал глаза от своего «Бушмиллса».

– Эдди, – вмешался он, – парень ведь сказал тебе – претензий у него никаких нет.

– А тебя, Микки, спрашивает кто‑нибудь? – рявкает Фрил.

– Ну господи, он ведь еще совсем мальчишка!

– Тогда нечего базарить как взрослый мужик! – орет Фрил. – Нечего тут шляться да болтать, что кое у кого никаких прав управлять кварталом.

– Извини, – хнычет О'Боп.

Голос у него дрожит.

– Ага, теперь ты извиняешься. Недоносок виноватый, сукин сын! Извиняльщик нашелся! Гляньте на него, хнычет, будто сопливая девчонка! И это тот самый мужик, который считает, будто у некоторых людей нет права заправлять делами в квартале.

– Слушай, ну я же извинился.

– Аха, слышу. Но это ты говоришь мне в лицо. А что станешь болтать у меня за спиной? А?

– Ничего.

– Ничего? – Фрил выдергивает из‑под рубашки револьвер тридцать восьмого калибра. – На колени!

– Что?

– Что? – передразнивает Фрил. – На коленки свои дерьмовые падай, ты, ублюдок!

О'Боп, от природы белокожий, побледнел по синевы. Кэллан видит, он стал похож на мертвеца, а может, мертвец и есть, потому что все идет к тому, что Фрил вот‑вот прикончит его на месте.

Дрожа, О'Боп сползает с табурета. Ему приходится опереться о пол руками, чтобы не растянуться, опускаясь на колени. И он плачет – громадные слезищи катятся у него из глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках.

У Эдди на физиономии пакостный оскал.

– Хватит тебе, – вмешивается Кэллан.

Фрил набрасывается на него:

– Тебе что, тоже охота попробовать, малыш? Ты давай решай, с кем ты: с нами или с ним.

Кэллан опускает глаза.

– С ним! – Он выхватывает небольшой пистолет из‑под рубашки. И стреляет Эдди Мяснику дважды в лоб.

Вид у Эдди удивленный, будто он не может поверить в произошедшее. Он таращит глаза на Кэллана, словно беззвучно вопрошая «Какого хрена?»,  а потом, согнувшись, падает. Он лежит на грязном полу, О'Боп выдергивает у него из руки револьвер и, засунув в рот Эдди, жмет и жмет на курок.