Она замерла у высокого французского окна, обхватив чашку ладонями, чтобы согреть руки, время от времени отпивая глоток кофе, и рассматривала неприветливое утреннее небо. День, судя по всему, будет серым, холодным; бледные тучи не пропустят ни одного солнечного луча. Даже ландшафт казался мрачным: деревья, потерявшие листья, газон, покрытый инеем. День Благодарения в 1996 году начинался не блестяще.

Стиви отошла от окна и села на большой мягкий диван, обитый пастельных тонов ситцем с затейливым рисунком.

Как же поступить? Что делать с Хлоей? Она не была уверена. Даже совсем не уверена. Дочь удивила и разочаровала ее, когда так внезапно заявила, что не хочет учиться в университете, хотя раньше она всегда мечтала об Оксфорде. Стиви очень хотела, чтобы Хлоя получила хорошее образование и университетский диплом. Она никак не ожидала услышать, что дочь хочет работать в «Джардин». Хлоя никогда не проявляла особого интереса к ювелирному делу, хотя магазин в Нью-Йорке не оставлял ее совсем равнодушной.

Не нужно себя обманывать, придется признать, что желание Хлои работать в Лондоне причинило ей сильную боль. Слова дочери прозвучали как пощечина.

Стиви прекрасно знала, что Хлоя может всему научиться в Нью-Йорке. Нет никакой необходимости уезжать для этого в Лондон. Хотя в Нью-Йорке всего один магазин «Джардин», зато в нем на втором этаже своя мастерская. И это замечательная мастерская. Марк Сильвестер, ее главный гранильщик, потрясающе талантлив, и Хлоя может учиться у него не менее успешно, чем у Гидеона или у Гилберта Дрексела, главного гранильщика в лондонском отделении.

«Наверное, я эгоистка. Я хотела бы, чтобы она всегда была рядом со мной, – спрашивала себя Стиви. – Что это? Властность? Или желание защитить?»

Если быть честной, то всего понемногу.

Но какая же мать не стремится к тому, чтобы ребенок оставался как можно дольше под ее защитой? И если не совсем под крылом, то хотя бы поблизости – в той же стране. А Хлоя хочет не только покинуть родное гнездо, но и улететь к далеким берегам.

Стиви тяжело вздохнула, думая о дочери. Хлое всего восемнадцать, но во многих отношениях она намного наивнее, чем ее ровесницы. Наверное, это потому, что она всегда была защищена от трудностей реальной жизни, особенно, когда они жили в Лондоне. Она была окружена семьей. Три брата, бабушка, дедушка… Она посещала закрытую частную школу для девочек. Едва ли у нее выработались какие-то представления о жестких законах взрослого мира.

Да и в течение этих восьми лет, которые они прожили в Нью-Йорке, жизнь Хлои была полностью регламентирована. Она была постоянно окружена заботой и любовью.

«Она слишком чувствительна, слишком ранима и, наконец, слишком юна, чтобы уезжать далеко от дома, далеко от меня. Я не пушу ее в Англию. Я разрешу ей уехать, только если она поступит в Оксфорд».

В этот момент решения Стиви показалось, что тяжелый груз упал с ее плеч. Она почувствовала желанное облегчение. Тупая боль в груди, не отпускавшая ее с самого пробуждения, наконец начала стихать.

Она вела дневник очень давно, почти всю свою сознательную жизнь, старые тетради с записями хранились в книжном шкафу, запертые на ключ, в этом же кабинете, где она сидела сейчас за письменным столом.

Тридцать четыре года ее жизни отразились в них. С того момента, как мать подарила Стиви первый дневник, когда ей исполнилось двенадцать. Это было в 1962 году. Как давно! Так много всего случилось с ней за эти годы. Она прожила целую жизнь. По крайней мере, ей так казалось.

У ее первого детского дневника были замочек и ключик, он выдержал проверку временем: совсем недавно Стиви заглядывала в него и была удивлена тем, как мало на нем сказались прошедшие годы. Только бумага слегка пожелтела по краям, немного выцвели чернила, вот и все.