— Кекс? Так он однажды на спор за две минуты десять кексов в чайной съел. Тренировался перед этим, наверное с месяц, до того дошло, что никакую выпечку даже видеть не мог.

— Да Вы что? А на что спорили?

— На два кекса, — с совершенно серьезным видом сообщил из своего угла Кекс, вызвав новый взрыв хохота.

Смеялись долго с надрывом и истерическими нотками, в голосе, выплескивая еще недавно владевшее всеми нервное напряжение.

— Ну а Маэстро?

— Маэстро случай особый. Он действительно талант. Сам пишет и поет песни, да так, что впору на профессиональной сцене выступать. Жаль, гитары у нас нет, а то бы мы его упросили.

— Как нет? — встрепенулся Никита. — Есть, я в дальнем чулане видел. Может правда она расстроенная, но точно есть. Я сейчас принесу.

Полный желания услужить техник рванулся вверх по лестнице на второй этаж. Маэстро, единственный, кто на протяжении нескольких минут общего хохота лишь тонко снисходительно улыбался, проводил его язвительным взглядом, в котором явно читался вопрос: «А чего это ты в том чулане делал, родной?» Учитывая известные ему пристрастия Никиты, вопрос был явно риторическим.

Против ожидания гитара оказалась во вполне приличном состоянии, и Маэстро лишь чуть подкрутил колки, настраивая звук. Потом пробежал по струнам чуткими пальцами, извлекая серию замысловатых аккордов и сначала тихо, вкрадчиво, а затем все увереннее и громче зазвучала песня.

Ирина почувствовала, как беспокойно ворохнулось сердце, отчего-то всплыло в памяти такое родное и далекое Димино лицо, мучительно, до сердечной боли захотелось быть рядом с ним. Иметь возможность просто ласково дотронуться пальцами до его щеки, легко мимолетно коснуться губами его губ. Боже, как давно она не видела своего любимого, как соскучилась по нему. «Ничего, — решила она про себя. — Завтра остается последнее, самое важное испытание. А потом все будет хорошо, они навсегда будут вместе. И даже здорово, что будет это здесь в экзотической африканской стране, а не в загаженной, запруженной под завязку людьми Москве. А потом, когда все уляжется, можно будет и вернуться в Россию. Потом, когда его всемогущий тесть и эта стерва-жена смирятся с неизбежным…» А песня все лилась и лилась, попадая в такт ее мечтам и мыслям.

Завороженная неторопливой мелодией, она даже не заметила, как ее пальцы сами собой нашли и сжали в крепком пожатии ладонь сидевшего рядом Беса. Не заметила злой полный невысказанной ревности и обиды взгляд Студента. Она даже не замечала самого певца, потому что и он, погруженный в ритм, не видел своих слушателей, глядя куда-то мимо них, в одному ему видимую даль.

Повиснув в воздухе на пронзительной дрожащей ноте, отзвучал последний аккорд, и Ирина смущенно разжала пальцы, отстраняясь от остро глянувшего ей в глаза Беса. И чтобы хоть как-то сгладить возникшую неловкость спросила:

— А что это за поезд, Пятьсот Веселый?

— У каждого он свой, детка, — неожиданно тихо и мягко ответил Бес. — Когда-то был такой, пятьсот тридцать пятый. Саратов — Адлер. Но для тебя он не подойдет, у тебя будет какой-нибудь еще, или уже был, и не обязательно именно поезд…

Сделав круг по оживленной улице вдоль телецентра, минивэн, мягко шурша шинами, припарковался не далеко от центрального входа. Охранник сидевший в небольшой будочке рядом с полосатым шлагбаумом поднял глаза, окинув машину равнодушным взглядом, и тут же опять погрузился в чтение красочного журнала.

— Что это за автобус на стоянке, вчера я его здесь не видел, — напряженно оглядываясь по сторонам, спросил Бес.