— Я тоже, — сухо ответил молодой Джонас.

2

С ранних лет молодой Джонас знал, что Вирхилио Диас Эскаланте ему не отец. От него требовали называть мужа его матери Padre, и он подчинялся. Но он понимал, чем обусловлена разница в имени младшего брата, Вирхилио Педро Эскаланте-и-Батиста, и его собственного, Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста.

Его крестили как Корд-и-Батиста. Семья никогда никого не обманывала. Но слово bastardo по отношению к нему не употреблялось. Тот, кто посмел бы его произнести, навлек бы на себя гнев дона Педро Эскаланте, а дон Педро был из тех hidalgos, кого не стоило выводить из себя. Все хорошо знали, что у дона Педро было несколько внебрачных детей. А вот женщина из хорошей семьи редко сознавалась в том, что нагуляла ребенка до свадьбы. Но данный случай считался особым, поскольку мужчина был богат и занимал важный пост, а зачали ребенка в каюте первого класса роскошного лайнера или в «люксе» лучшего берлинского отеля. В такой ситуации дон Педро счел, что честь его семьи не пострадала. Его невестка отдалась не какому-то жалкому проходимцу, а мужчине, который был ровней и ему, и его сыну Вирхилио. А потому, раз Вирхилио не возражал, зачем ему ставить молодым палки в колеса?

Мальчика всегда интересовал мужчина, давший ему две составляющих его имени: Джонас и Корд. Madré прямо сказала ему, что к чему. Его отец — Джонас Корд, богатый американский бизнесмен. В свое время они очень любили друг друга. К сожалению, различия в их взглядах на жизнь оказались слишком велики, и они не смогли пожениться.

Главное же, часто повторяла она маленькому Джонасу, в том, что она любит его, Padre любит его и Abuelo, дедушка, любит его, что очень и очень важно. Семья разрасталась, и он всегда оставался старшим братом. Его брат и сестры замечали, что он не такой, как они, но им постоянно внушали, что разница эта не имеет значения.

Его брат и сестры видели, как Джонас пролистывает воскресный номер «Нью-Йорк таймс», приходивший к ним по вторникам. Иногда его мать отмечала статьи, которые ему следовало прочесть. В них речь шла о Джонасе Корде.

Padre часто уезжал с гасиенды по делам. Abuelo оставался дома. С того времени как Джонас заговорил, мать обращалась к нему то на испанском, то на английском. Точно так же поступал и дед. Джонас Корд, говорили ему, Norteamericano, и он должен говорить на языке отца не так, как говорят образованные мексиканцы, но как настоящие Yanquis. Когда на гасиенду приезжали Norteamericanos, все равно по какому поводу, их просили поговорить с мальчиком, чтобы он мог привыкнуть к их произношению.

Abuelo стал самым близким другом своему внуку. Он рассказывал ему о семье Сони. Многие мексиканцы видели в Фульхенсио Батисте лишь выскочку-полковника, а то и того хуже. Но дон Педро Эскаланте, пусть и идальго, тайком посылал деньга Панчо Вилье. А теперь тоже тайно снабжал деньгами дядю своей невестки.

Придерживающийся либеральных взглядов в политике, дон Педро, естественно, не мог быть ревностным католиком. Маленького Джонаса крестили, но не воспитывали в католичестве. Отец его католиком не был, поэтому дон Педро резонно полагал, что отцу-некатолику будет не с руки знакомиться с набожным католиком-сыном. А в том, что семье в конце концов придется представлять сына отцу, он не сомневался.

Дед отправил мальчика в начальную школу в Кордове. Одноклассники знали, что Джонас не просто внебрачный сын, но еще и отец у него — Yanqui, но не решались насмехаться над внуком hidalgo. Один, правда, решился, за что и поплатился сломанным носом.

Abuelo всегда ходил с револьвером на боку. Он научил внука стрелять, а когда Джонасу исполнилось восемь лет, подарил ему семизарядный револьвер двадцать второго калибра, «Харрингтон и Ричардс». Под руководством деда Джонас усердно тренировался и вскоре стал метким стрелком, таким метким, что с двадцати метров попадал в стреляную ружейную гильзу, установленную на козлах.