— Боже ж ты мой, — продолжал он, — мы читаем о мире, мы его обсуждаем, но мы к этому миру непричастны. Нас держат под замком — где-то далеко на обочине или высоко в облаках. У нас нет никакой роли. Мы даже не знаем, как ее можно сыграть.

— Твоя роль всегда казалась мне важной, — сказала Сьюзен. — Ты употребляешь весь свой профессионализм, чтобы научить других тому, что знаешь сам. Таким образом ты расширяешь их кругозор и обогащаешь умы. Разве это не роль?

— Ну, не знаю, — ответил он, и был уже, в сущности, готов отступиться, чтобы закончить дискуссию. Умаляя важность своей работы, он мог подорвать самые основания уважения, которое она к нему испытывала. Другое соображение испугало его еще больше: в ее словах, когда она спросила «разве это не роль?», ему послышалось, что она имеет в виду «роль» в театральном смысле: как будто бы те лекции в Тернбулле, когда он расхаживал перед классом под музыку собственного голоса, то и дело прерываясь, чтобы обернуться и бросить на нее взгляд, — как будто бы те лекции не содержали в себе ничего, кроме чистого актерства.

Он сидел, не говоря ни слова, пока не сообразил, что и в этом можно усмотреть «роль»: человек, в раздумье сидящий со стаканом в руке при свете лампы. Тогда он встал и опять заходил по комнате.

— Ладно, — сказал он, — зайдем с другой стороны. Сейчас мне сорок три года. Через каких-нибудь десять лет я буду носить теплые домашние туфли, смотреть по телевизору шоу Мерва Гриффина, брюзжа и раздражаясь, что ты все еще не принесла попкорн, — понимаешь, о чем я? А я имею в виду, что меня страшно привлекает все, что связано с Маккарти. Мне бы очень хотелось принять участие в чем-то таком — если и не с самим Маккарти, то хоть с кем-нибудь, кто стоит за нас, кто понимает, что мир пойдет к чертям, если мы не достучимся до людей и не заставим их… не поможем им понять, — черт возьми, я хочу двинуться в политику.

В следующие несколько недель было отправлено множество продуманных до последнего слова писем, много нервов было потрачено на телефонные звонки. Восстанавливались старые знакомства, часть из них вела к новым; назначались собеседования и деловые обеды — в разных городах, с людьми, которые могли или не могли помочь, причем многие выдавали свои секреты, только когда он жал им на прощание руку.

В конце концов, когда предвыборной кампании Маккарти все равно уже ничем было не помочь, Дэвид устроился писать речи для красивого энергичного демократа по имени Фрэнк Брэйди. Тот как раз баллотировался в губернаторы одного сугубо промышленного штата на Среднем Западе, а его «харизму» превозносили сразу несколько общенациональных журналов. Фрэнк Брэйди выиграл выборы, и Дэвида, входившего в близкое окружение губернатора, оставили в администрации штата.

— Я же не просто пишу речи, — объяснял он жене, когда они переехали вместе со всеми вещами в невзрачную уездную метрополию, главный город штата. — Речи — это только цветочки, гораздо больше времени уходит совсем на другие вещи — например, на составление меморандумов по разным вопросам и на их обновление.

— Каких меморандумов?

— Ну, у Фрэнка должны быть готовые аргументированные мнения по всем вопросам — сюда, разумеется, относятся такие вопросы, как война во Вьетнаме и гражданские права, но есть еще масса других проблем; цены на сельхозпродукцию, трудовые отношения между администрацией и рабочими, охрана окружающей среды и так далее. И я провожу небольшое исследование — да и в администрации есть прекрасный исследовательский отдел, изрядно облегчающий мне эту работу, — а потом составляю текст на четыре-пять машинописных страниц, которые Фрэнк может быстро просмотреть и усвоить.