Уоррену и Кристине удалось улизнуть пораньше, Грейс Арнольд лишь улыбнулась и подмигнула им вслед, и, как только дверь их комнаты закрылась за ними, молодые люди сплелись в объятьях, извиваясь и тяжело дыша, то трепеща, то замирая от страсти. Еще секунда, и они сбросили с себя одежду, но и эта секунда показалась им ужасно долгой; затем они с наслаждением погрузились в постель и друг в друга, слившись в единое целое.

— О, Уоррен… — стонала Кристина. — Уоррен… О, как я люблю тебя…

И он услышал, как шепчет сам, опять и опять, так часто, что и не счесть, и наплевать, и пусть в это трудно поверить, — да, он услышал, как шепчет, что тоже любит ее.

Было далеко за полночь, когда они молча лежали рядышком, и Уоррен не понимал, как это слово так легко и просто стекло с его губ. Вскоре, когда Кристина заговорила, до него вдруг дошло, что она, должно быть, много выпила. На полу рядом с кроватью стояла на три четверти пустая бутыль с джином, а рядом — две мутные, захватанные рюмки, — видать, ими немало попользовались, и все-таки, похоже, она оставила его далеко позади. Налив себе еще джину, она устроилась полусидя, подложив под спину подушку, и снова завела разговор. Ее речь звучала странно: казалось, она тщательно составляет каждое предложение, чтобы обеспечить максимально драматический эффект, словно маленькая девочка, играющая в артистку.

— Знаешь что, Уоррен? Все, чего я хотела, у меня отбирали. Всю мою жизнь. В одиннадцать лет мне больше всего на свете хотелось велосипед, и в конце концов отец купил мне его. Ну, конечно, подержанный и совсем дешевенький, но я его обожала. И вот тем же летом папа жутко разозлился — уже не помню за что — и решил меня наказать. И забрал велик. Насовсем.

— Да уж, ты, наверно, ужасно расстроилась, — произнес Уоррен и тут же постарался перевести разговор на менее сентиментальную тему: — А чем занимался твой отец?

— Так, никчемный клерк. Работает на газовом заводе. Мы с ним вообще не ладим, как, впрочем, и с матерью. Я никогда не езжу домой. Можешь не верить, но это правда: все, что мне хотелось, сам видишь, у меня отбирали.

Здесь она сделала паузу, словно для того, чтобы, справившись с нахлынувшими чувствами, сделать свой голос еще более театральным, и, когда снова заговорила, уже куда более уверенно, он стал тихим, с приглушенными нотками, что как нельзя лучше подходило для столь камерной аудитории, состоящей лишь из одного слушателя.

— Уоррен… Хочешь, я расскажу тебе об Адриане, отце Лауры? Я правда хочу рассказать о нем, если тебе интересно.

— Разумеется.

— Так вот, Адриан — офицер американской армии. Молодой майор. Может, уже стал подполковником. Я даже не знаю, где он сейчас, и самое забавное, что меня это и не интересует. Честное слово, ни капельки. Но у нас с Адрианом все было просто чудесно, пока я не сказала ему, что беременна. Тогда он буквально заледенел. Конечно, я никогда всерьез и не мечтала, что он сделает мне предложение. В Штатах у него имелась богатая невеста из общества, и она ждала, когда он вернется; и я это знала. Но после моего признания он стал так холоден, велел мне сделать аборт, а я отказалась. Я сказала: «Я сохраню этого ребенка, Адриан». А он в ответ: «Ладно». И говорит: «Ладно, только тогда живи как знаешь, Кристина. Будешь растить ребенка без меня, и выворачивайся как хочешь». Вот тогда я и решила пойти к командиру его подразделения.

— Командиру?..

— Ну, кто-нибудь ведь должен был помочь! — сказала она. — Кто-нибудь должен был заставить его почувствовать ответственность. О боже, я никогда не забуду тот день! Его полком командовал некий полковник Мастерс. Он держался с большим достоинством; так вот, он просто сидел за письменным столом, смотрел на меня, слушал и даже несколько раз кивнул.