– Он любезно согласился помочь мне, приехал в ваш город и, очень плотно поработав, выдал весьма пространное заключение по анонимным письмам, авторство которых до недавнего времени, – я кинул взгляд в сторону судебного следователя Горемыкина, – приписывалось отставному поручику Скарабееву. Читать его будет слишком длинно, а я и так злоупотребил вашим терпением. – Я посмотрел на окружного прокурора Бальца и Николая Хрисанфовича. – Хотите, я перескажу его заключение своими словами? Обещаю, что не буду залезать в научные глубины и постараюсь держаться принципов очевидности. Чему следует и уважаемый мною, – тут я снова бросил взгляд в сторону орденоносного старикана, – судебный следователь Горемыкин… Так вот, что касается экспертного заключения по письмам. Как известно, когда пишут пасквиль, то меняют стиль письма так же, как, надевая на лицо маску, подделывают голос. Так что все возражения касательно того, что юное создание, воспитанное в строжайших правилах добродетели и морали, не могло писать подобным стилем и в подобных выражениях, есть попросту попытка…

– Не надо никакого заключения, – прервав меня, негромко произнес окружной прокурор Бальц, переглянувшись с Николаем Хрисанфовичем. – Анонимные письма писала сама Юлия, ведь так?

– Да, – ответил я.

Наступило затяжное молчание, мне непонятное. Наконец, Владимир Александрович прервал его:

– Понимаете, дело тут даже не в том, кто писал эти злосчастные письма и кто кого оговорил…

– А в чем? – искренне поинтересовался я, не понимая, к чему ведет окружной прокурор Бальц.

Владимир Александрович отчего-то не спешил отвечать. Ему на выручку пришел Николай Хрисанфович, который негромко произнес:

– Скарабеева нельзя оправдать. Нужно довести его дело до суда и объявить поручика виновным по всем предъявленным ему обвинениям.

– Это почему? – едва не воскликнул я, недоуменно глядя на орденоносного старикана.

– Потому что, если этого не произойдет, виновной окажется Юлия Борковская, за которой на веки вечные останется слава бесчестной лгуньи и клеветницы. И это еще в лучшем случае, – покачал головой старик Горемыкин. – А в худшем ее будут считать нервической истеричкой на почве… как вы это сказали? – Николай Хрисанфович посмотрел на меня и сам же вспомнил: – Ах да, на почве подавления полового инстинкта. – Судебный следователь немного помолчал и снова поднял на меня глаза: – И что будет с бедной девушкой после этого? И с ее родителями? Это же загубит и отравит всю их дальнейшую жизнь, вы это понимаете?

Я во все глаза смотрел то на судебного следователя, то на окружного прокурора. Я ослышался? Отнюдь. Мне на полном серьезе и под видом добродетельного акта предлагают осудить невиновного ради того, чтобы избавить от страданий виновную и ее семью. Не потому ли, что та, кто все это затеяла, является знатной и высокопоставленной дочерью очень влиятельного отца? И именно поэтому ее спешат окружить попечением и заботой. Этого «ангела чистоты и кротости», в чем были искренне убеждены знающие эту семью нижегородцы и в чем до недавнего времени не сомневались ни окружной прокурор Бальц, ни судебный следователь Горемыкин. Да и по сей час, кажется, они не верят в ее болезненную порочность…

– Правильно ли я понял, что вы побуждаете меня осудить невиновного и тем самым оправдать виновную? – уперся я взглядом во Владимира Александровича, а затем в Николая Хрисанфовича. – Тем самым нарушить сам принцип правосудия? – Ответом мне было молчание.