Он может дотянуться до любой души и коснуться ее.

Он касается души На-синисула, а сулидор допускает его к себе и приветствует. Он касается Срин'гахара, Вол'химиора многократно рожденного, Луу'хамина, Се-холомира, Йи-гартигока, каждого из нилдоров и сулидоров, лежащих в пещерах и проходящих метаморфозу, жителей туманных лесов и тех, кто обитает в джунглях, и тех, кто самозабвенно танцует на далеком плоскогорье, всех прочих на Белзагоре, кто наделен г'ракх.

Он приближается к тому, кто не является ни нилдором, ни сулидором; это спящая душа, цветом, звучанием и внешностью не похожая на другие. Это душа кого-то, рожденного на Земле. Душа Сины. Он обращается к ней, зовет ее: «Проснись, проснись, я люблю тебя, я пришел за тобой». Она не просыпается. Он зовет ее: «Я обновлен, я возродился, я полон любви. Соединись со мной, будь частью меня. Сина? Сина?» Она не отвечает.

Он видит и души других землян. У них есть г'ракх, но этого недостаточно. Души их слепы и немы. Здесь — Ван Бенекер. Там — туристы. Тут — одинокие обитатели станций в джунглях. А это выжженная серая пустота здесь пребывает душа Седрика Каллена.

Он не в состоянии проникнуть ни в одну из этих душ.

Сквозь туман просвечивает сияние чьей-то души. Это душа Курца. Курц приближается к нему — или он к Курцу. Курц не спит.

«Теперь ты среди нас», — говорит Курц, а Гандерсен отвечает: «Да, наконец я здесь». Душа раскрывается перед душой, и Гандерсен смотрит вниз, в тьму, которой стал Курц, сквозь жемчужно-серую завесу, скрывающую его душу, в жуткую бездну, где кружатся черные чудовища. Их фигуры хаотично соединяются друг с другом, появляются, исчезают. Он смотрит дальше, сквозь черную пульсирующую мглу, видит очень яркий, холодный свет, идущий из глубины, и тогда раздается голос Курца: «Видишь? Ты видишь? Разве я чудовище? Я воплощение добродетели».

«Ты не чудовище», — соглашается Гандерсен.

«Но я страдаю», — отвечает Курц.

«За свои грехи», — замечает Гандерсен.

«Я сполна заплатил за них своими страданиями, я чист».

«Да, ты страдал».

«Когда кончатся мои страдания?»

Гандерсен отвечает, что не знает, что он не из тех, кто может положить этому конец.

«Я давно знаю тебя, — говорит Курц. — Ты хороший парень, только чуть медлительный. Сина о тебе хорошо отзывается. Иногда она жалеет, что обстоятельства не сложились лучше для тебя и для нее. Вместо этого она получила меня. И вот я там лежу. Почему ты не можешь освободить меня?»

«Что я могу для тебя сделать?» — спрашивает Гандерсен.

«Позволь мне вернуться, пусть завершится мое возрождение», — стонет Курц.

Гандерсен не знает, что на это ответить, и оглядывается в поисках других г'ракх, чтобы посоветоваться с На-синисулом, посоветоваться с Вол'химиором, с теми, кто возрождался много раз. И они собираются вместе, говорят в один голос, громовым голосом они говорят Гандерсену, что возрождение Курца уже состоялось, и ему незачем возвращаться.

Гандерсен повторяет это Курцу, но Курц уже сам слышит.

Курц съеживается. Курц снова погружается во тьму, опутанный собственной паутиной.

«Сжалься надо мной!» — кричит он Гандерсену из бездонной пропасти. «Сжалься надо мной, это ад! Я в аду!»

Гандерсен повторяет: «Мне жаль тебя. Мне жаль тебя. Мне жаль тебя…»

Его собственный голос становится все слабее и слабее, пока не наступает полная тишина. Внезапно из бездны приходит бессловесный ответ Курца, оглушительный взрыв ярости, ненависти и злобы, вопль Прометея, раздираемого клювом орла. Крик достигает своего предела и внезапно обрывается.