Отец Франклин-Льюитт открыл глаза в темноте: комната не могла укрыть от бури, носившейся прямо над башенками церкви. В окно стучался снежный хаос, позвякивая всем великим множеством своих выдохов. Измученный тяжелым сном, священник вернулся в постель, однако снова заснуть не получилось, бессонница грозила продолжиться до самого утра.

Досадуя, он откинул одеяло и встал. Было прохладно, и священник поторопился на ощупь найти свои туфли, затем спустился в кухню. Свет холодильника затанцевал в комнате, словно нимб какого-то святого. Уильям Франклин-Льюитт залпом выпил стакан молока, надеясь, что ночная прогулка по дому поможет ему вновь заснуть.

Он собирался идти наверх, когда его ноги лизнул ледяной язычок. И тут же пропал.

Священник наклонился — сквозняк пробивался из-под двери, ведущей в церковь. Поразмыслив, он решил, что дует из решетки вентиляции в ванной комнате; она всегда была открыта; однако порыв ветра был очень сильным. Кто-то открыл дверь храма.

Нет! Опять! Сегодня ночью все началось снова!

Тело покрылось мурашками, внутри проснулся страх.

Боже мой, нет! Сделай так, чтобы это не повторилось.

Он подошел к слуховому окну на лестнице, ведущей в небольшой чулан, где хранились мусорные корзины. Прямо перед отцом Франклином-Льюиттом, всего в двух метрах, располагалось помещение церкви, и было видно одно из окон.

Среди бури он ясно разглядел, как витраж вдруг шевельнулся.

Пророк Захария, возвещавший появление истинного Царя верхом на осле, задрожал внутри снежного нимба.

«Святая Мария, матерь Божья», — прошептал священник, крестясь.

Прижавшись спиной к стене между двумя лестничными пролетами, приоткрыв рот, отец Франклин-Льюитт понял, что происходит, однако это ничуть его не успокоило. Витраж не шевелился, но вокруг него горели свечи.

Вооружившись остатками смелости, он подошел к двери, ведущей из дома к хорам. Положив ладонь на ручку, он почувствовал, как по щекам, словно слезы, течет пот. Он глубоко вздохнул и толкнул дверь. Дойдя до конца коридора, он медленно отодвинул занавес и вошел в некогда свой мир, где он ощущал гармонию от соединения со Спасителем, пока там не поселился ужас.

Пламя свечей отражалось в стоявшей на алтаре дарохранительнице. Ему показалось, что они движутся, провоцируя его, словно отвратительные суккубы.

Кто-то зажег десятки свечей. Когда он увидел их, его сердце испуганно задрожало. Свечи стояли под витражом с изображением пророка Захарии, и воск стекал прямо на пол.

Хотя… Жемчужные капли были не из воска.

Кровь.

Каждый маленький звук «кап» разносился по всему пространству здания, будто крик, и отец Франклин-Льюитт поднял глаза к витражу.

По лицу пророка струилась кровь.

20

Город проснулся, укутанный белым покрывалом глубиной в тридцать сантиметров. Снег все еще падал, чуть реже, неуверенно, но из-за него небо казалось шевелящимся.

Приходится ждать солнца, ничего не поделаешь: зима есть зима; Аннабель открыла глаза, вздрогнув в оцепенении посреди темной комнаты; ее пробуждение сопровождал хриплый голос Брюса Спрингстина, произнесший «6:10». Она с трудом встала — вчерашнее собрание их команды продолжалось допоздна. Аннабель отдала кусок скотча Тэйеру и все рассказала ему о Бролене. Напарник не возражал, он довольствовался лишь вопросом, уверена ли она в том, что делает. Тэйер особенно боялся утечки информации в прессу через частного детектива. Больше он ничего не добавил.

Аннабель поморщилась, затем встала с кровати. Пересекла гостиную, ступая босыми ногами по холодному паркету, заставила себя согреть кофе. Окончательно проснувшись, женщина сделала несколько упражнений: отжимания, подъем корпуса, подтягивания на палке, прикрепленной к наличнику двери в ванную; потом встала под горячий душ.