Но сегодня он сделает исключение. Он подставил бокал под нужный дозатор, нацедил порцию виски, потом добавил еще одну, вышел из-за стойки и пересек паб. Верхний свет зажигать не стал. В нише у камина стояла настольная лампа, он включил ее и опустился в мягкое кожаное кресло, взбалтывая виски в бокале. Понюхал пары, поморщился; он никогда не понимал, что Элли Читэм находит в этой дряни. Впрочем, он так относился к большинству спиртных напитков и пил только для того, чтобы захмелеть. Виски обожгло рот и горло, огненный след проложил себе путь к желудку, как падающая звезда. Люцифер, падающий с небес. Не слишком утешительный ход мыслей, а Йода нуждался в каком-никаком утешении – особенно этой ночью, когда Господь казался особенно молчаливым.

Над ним разевало рот чучело щуки, ожидая, когда кто-нибудь встретится взглядом с ее черными глазками, чтобы поделиться немой обидой: никого не трогаю, собираюсь поужинать, а тут озорник какой-то р-раз крючок мне в рот и утопил в воздухе!

Он усмехнулся про себя. Виски начало действовать. Рядом со щукой монотонно отбивали ритм часы с маятником. Закрыв глаза, Йода откинулся на спинку кресла. Тиканье успокаивало: оно говорило о чем-то древнем и незыблемом, что было здесь до него и останется после. Он глотнул еще виски.

В другую ночь он мог бы выйти на улицу. Просто прогуляться. Тишина, свежий воздух, звезды. В ясную ночь их видимо-невидимо: никакого светового загрязнения. Но в такую ночь, как сейчас, ни зги не разглядишь.

За стенами паба бушевал ветер, дребезжал оконными стеклами, заглушая тиканье часов. «Древность? Вечность? – завывал он. – Я был здесь всегда. Раньше этих окон, этих часов, этого здания. Я был, когда здесь не было ничего, кроме земли да камней, и пребуду, когда это время наступит снова».

Больше никакого виски, решил Йода, по крайней мере прямо сейчас. Он снова наклонился вперед и открыл глаза.

Зажги он верхний свет, окна были бы черными зеркалами, в которых можно разглядеть лишь себя. А так он мог видеть сквозь них. Не то чтобы там было на что смотреть, кроме снежной круговерти. По центру окна белел ком снега, прилипший к стеклу. Только потом до Йоды дошло, что он вовсе не прилип. Да и не снег это никакой. Казалось, что по ту сторону окна что-то стоит согбенно и неподвижно, окутанное трепещущей тонкой тканью.

Какой-то сор намело ветром, но Йода понятия не имел, что именно могло так выглядеть.

Стекло подернулось туманной дымкой. На мгновение она почти растаяла, но, пока он смотрел, проступила вновь, расползшись вокруг загадочного объекта. Расползлась – и растаяла. Расползлась – и растаяла. Почти ритмично, подобно тиканью часов или биению сердца… Или дыханию.

Йода моргнул и уставился в окно; теплые испарения мерно растекались по стеклу, снова и снова.

Он встал и шагнул к окну, напоминая себе, что это живое существо. Может, даже человек. Может, ему нужна помощь, как Тони Харперу прошлой ночью. Какой мужчина откажет в помощи?

Пятно испарений пульсировало, пока Йода приближался к окну. Очертания ночного гостя проступили отчетливее, но это ничего не прояснило. Существо было тощим и сгорбленным; Йода подумал о лысой, истощенной собаке. Или, скажем, обезьяне. Он не мог понять; силуэт напоминал одновременно собачий, обезьяний и человеческий. Должно быть, из-за тонкости передние ноги казались ужасно длинными; скелетоподобные плечи торчали, как лезвия, по обе стороны головы. Шквалистый снег тоже сбивал с толку, но не так сильно, как ткань, облекающая существо. Тонкая и белесая, она никак не могла защитить истощенную, почти бесплотную фигуру, да к тому же казалась изодранной в клочья. Замешательство Йоды сменилось тревогой: кто бы стал так одеваться в непогоду? Кто-то отчаявшийся, лишенный выбора, что надеть, – пленник, которому чудом удалось сбежать? Или кто-то настолько не в ладах с головой, что выбрал такой наряд сознательно? Иными словами, либо маньяк, либо беглец от маньяка.