В насыпи была брешь, прорубленная или пробитая давным-давно, и Лиз прошла в нее, к Пустотам.

За насыпью землю с обеих сторон усеивали воронки. Две из них заполнились водой, замерзли и теперь блестели, как огромные глаза. Никто не знал, какая там глубина, – не в последнюю очередь потому, что кто туда спускался, живыми не воротились. За воронками, покрытая снежной коркой, находилась вторая насыпь, в которую была врезана плита из розоватого камня, какого Лиз никогда не видела в здешних краях. Под плитой находилось еще одно отверстие, около двух футов в поперечнике.

Поросенок бился и визжал дурниной, молотя связанными копытцами. Лиз раздраженно встряхнула его, вспомнив отродье Джесс – оно порадовало бы Их больше любой свиньи. Покачала головой. Какой бы дурой ни была его мать, как бы он ни был зачат и рожден, все равно родная кровь, все равно Харпер. Но если некоторые истории правдивы, то поросят может и не хватить; возможно, семье придется пожертвовать одним или двумя людьми, чтобы спасти остальных. Пожалуй, надо было позволить Джесс назвать мальца как ей хочется, а не давать ему имя дедушки Стива.

Поросенок заткнулся. Лес тоже погрузился в тишину, будто весь мир умер.

Лиз подошла к дальней насыпи и краю ямы, подняла трость и постучала по плите. Комья снега осыпались, обнажив ее целиком: и плиту, и то, что на ней было.

У Лиз свело живот; страшно захотелось бежать обратно на ферму и запереться на все замки, но это никак бы не помогло. Камень был испещрен угольными знаками, нанесенными куском обугленного дерева. Там был треугольный символ, похожий на зазубренную заглавную букву D, а под ним – три короткие вертикальные линии. Вернее, две линии и одна клякса, потому что третья линия была стерта.

Поросенок снова завизжал, окропив штанину Лиз горячей мочой. Чертыхнувшись, она тряхнула его, вогнав трость в землю. Поросенок взвизгнул громче и опять затих. Лиз остановилась и посмотрела на воронку, пытаясь убедить себя, что не слышит никаких звуков из глубины.

Быстрее закончишь – быстрее домой пойдешь.

Она взяла поросенка одной рукой за передние ножки, другой за задние, подняла над головой и стала декламировать слова, пока он визжал, брыкался и дристал, поливая дерьмом ее руку в перчатке. Ничего страшного. Не с таким справлялась. Она еще раз прочла слова, потом повторила их в третий раз – и бросила поросенка в дыру.

Он опять завизжал, почти человечьим голосом. Раздался глухой удар о дно шахты, что-то с дробным перестуком осыпалось. И тишина. Ничего. Видать, разбился насмерть. Пропало зря доброе мясо. Но ведь взялись откуда-то эти знаки…

Во всяком случае, дело сделано. Лучше уйти прямо сейчас. Но она слышала движение в шахте. Поросенок, бедолага, пережил падение и теперь корчился от боли и ужаса. Однако такой малявке не под силу поднять эдакий тарарам. Поросенок снова разразился визгом, и его крики становились все громче и громче, все мучительнее и мучительнее, доходя до крещендо, ввинчиваясь Лиз в уши подобно сверлу; затем они оборвались, и остались только звуки раздираемой плоти и ломающихся костей.

Лиз не глядя нашарила трость и выдернула из земли. Попятилась, набирая на ходу скорость и не смея обернуться, пока не уперлась во что-то спиной.

Она испуганно вскрикнула, потом поняла, что это всего лишь первая насыпь, и боком пробралась в щель. В последний раз оглянувшись на плиту над дырой и три черные угольные линии, она бросилась бежать, как уже годами не бегала, глотая обжигающий воздух, пока во рту не появился кровяной привкус. Пришлось притормозить, чтоб не заработать сердечный приступ. Но на это она решилась далеко не сразу – из-за звуков, долетавших из дыры, которые так отчетливо разносились в зимнем воздухе.

10

Внутри «Лендровера» царило приятное тепло, но Элли захотелось остаться в салоне не из-за холода, а из-за того, как выглядело Воскресенское подворье.