— Рената Лонге.

Матвеев кивнул и задержал взгляд на ней. Под тонким облегающим плащом угадывалась точеная фигурка. Ее украшала горделиво вскинутая головка с тонкими чертами лица. На нем выделялись небесной голубизны глаза. Волосы пшеничного цвета топорщились задорным хохолком.

«Хороша! Ничего не скажешь! Можно понять наших бойцов, мимо такой не пройдешь», — признал в душе Матвеев.

Отпустив дежурного, он предложил Лонге сесть. Она опустилась на краешек стула и под его строгим взглядом нервно затеребила рукав плаща.

«Волнуешься? С чего это вдруг? Русский абвер? Откуда тебе это известно? Кто ты?» — размышлял Матвеев и обратился к Лонге:

— Так кто вас обидел, Рената?

— Господин майор! Господин майор, только не надо их наказывать! Они… они… — Лонге смешалась и потупила взгляд.

— Как так не наказывать? Это недопустимо! Виновные должны понести заслуженное наказание!

— Не надо! Не надо! Они ничего плохого не сделали! — воскликнула Лонге и всплеснула руками.

— Ладно, разберемся, — не стал настаивать Матвеев и поинтересовался: — А теперь, Рената, объясните, как вы, не местная жительница, оказались в прифронтовой полосе?

— Я… я бежала, куда глаза глядят. Там невозможно оставаться! Там… — осеклась Лонге.

Она была столь искренна и непосредственна в своих чувствах, что подозрения, возникшие было у Матвеева о ее возможной связи с абвером, развеялись. Перед ним находилась одна из множества безвинных жертв войны. Его больше интересовало другое — блестящее знание русского языка Лонге. Он смягчил тон и отметил:

— Рената, вашему знанию русского языка можно позавидовать. Вы что, жили в Советском Союзе?

Лонге встрепенулась, на лице появилась робкая улыбка, и девушка призналась:

— Нет, в вашей стране я никогда не была, господин майор.

— Для вас я Александр Иванович, — ушел от официального тона Матвеев и уточнил: — Рената, а где вы научились так хорошо говорить по-русски?

— На филологическом факультете Берлинского университета. Я еще знаю французский и понимаю английский. Мне языки как-то легко даются.

— Такое не каждому дано, это талант. А откуда у вас столь чистое произношение? Ему невозможно научиться в университете, — допытывался Матвеев.

— Этим я обязана нашим соседям. Они были русскими, из Санкт-Петербурга. Бедные, бедные, погибли во время бомбежки.

— М-да, война, к сожалению, не разбирает, кто прав, а кто виноват, — признал Матвеев и уточнил: — Так, значит, вы из Берлина?

— Нет! Нет! Я там только училась, — лицо Лонге снова исказила гримаса, и она выплеснула весь тот ужас, что испытала несколько часов назад. — Там!.. В Берлине настоящий ад! Мертвые люди повсюду. Их никто не убирает! Это невозможно…

Голос Лонге сорвался, и на ее глаза навернулись слезы. Матвеев налил из графина воды в стакан и подал ей. Всхлипывая, она пила мелкими глотками. Он исподволь наблюдал за девушкой; в нем опять заговорил контрразведчик, и он пытался понять, кто находится перед ним: несчастная жертва войны или гитлеровский агент. Заострившиеся черты лица, запавшие щеки, ссадина на правой руке, пятнышко сажи на лбу и прорехи на плаще убедительно свидетельствовали о том, что Лонге действительно каким-то чудом сумела вырваться из ада, в который погрузился Берлин. Еще недавно она находилась между жизнью и смертью. Подозрительность, проснувшаяся в Матвееве, уступила место простым человеческим чувствам.