– Да с чего бы нам этого захотелось? – Он искренне ничего не понимал.

– С какой стати мы захотим вступить в войну с теми, кто сотни лет был нашим союзником?

– Потому что вы ничего с собой не сможете поделать. Конфликты всегда составляли смысл и двигатель вашей цивилизации. Все ваши крупнейшие скачки в области технологии приходились на период войн. Все это – ваша история. – Многого не потребуется, – продолжала она. – Какое‑нибудь подозрение, воображаемая угроза. Я предсказываю, что первым делом вы вступите в войну с Массудом. Это гораздо больше вас потешит, чем, скажем, развязывание конфликта с Гивистамом.

– Мне кажется, что ваши выводы не корректны, – твердо сказал он. – Не забывайте: вы все это выводите с позиции Вейса, а ваш вид отличается гипертрофированной чувствительностью и мнительностью.

– У компьютерной модели, которую я разработала, не может быть мнительности – гипертрофированной или еще какой‑то.

– Но ведь ваше оборудование разработано технологами Вейса или Гивистама.

– Как просто вы себя выдаете, – укоризненно сказала она. Сознание ее по‑прежнему было окутано мглой. – Поверьте же, я и сама с превеликой радостью восприняла бы полное опровержение моей теории. К несчастью, на настоящий момент факты все более укладываются в противоположное гнездо. Он задумчиво посмотрел на нее.

– Я понимаю, почему вы никому не хотели говорить.

«А я не понимаю, почему я вам теперь об этом говорю, – удивлялась какая‑то часть ее существа. – Почему я должна вам верить? Ведь вы даже не ученый».

– А что думают об этой теории ваши коллеги? – спросил он.

– Мне еще только предстоит поделиться моими сведениями с другими. И я по‑прежнему не отказываюсь от мысли опровергнуть сконструированную мной модель. Но надежды все меньше.

А не собирался ли он причинить ей какого‑нибудь вреда? – возникла у нее внезапная мысль. Или даже убить ее? Не за этим ли он привел ее в это заброшенное место? Она вся задрожала. Она так тщательно утаивала свои наблюдения. Невозможно было и представить, чтобы он заподозрил. Она никому ничего не рассказывала – даже подругам по триаде. Но ему и подозревать ничто не пришлось – она сама только что все ему выложила. Почему? Что на нее нашло? Что сделало невозможным сопротивление этой череде его вопросов? Если бы теории ее стали достоянием гласности и были бы со временем подтверждены из независимых источников, это могло бы серьезно нарушить отношения между Человечеством и Узором. Радость от этого была бы только для Амплитура, который тут же кинулся бы промышлять раздуванием межрасовых противоречий, которые всегда угрожали целостности Узора. Та же самая мысль независимо от нее пришла в голову и Страат‑иену.

– А не может быть так, что эта мысль заложена в вас Амплитуром, чтобы посеять в Узоре семена раздоров? Вы же знаете их способность к «внушению», которая не распространяется только на Человечество.

– Я и близко к Амплитуру не была – ни сном, ни духом. – Ответ ее прозвучал жестко и убедительно. – И, определенно, никто из них не бывал на моей родной планете.

– Если бы побывали, то он «внушил» бы вам, что этого не было, стер бы это из вашей памяти, – возразил он.

– А тогда с чего бы я стала вам сейчас все это рассказывать?

На этот вопрос он не мог, понятно, ответить. И предпочел сменить тому дознания.

– Давайте по одной теории за раз. Предположим, что ваша работа не вдохновлена Амплитуром. Вы всего лишь историк. Один. Почему никому другому не пришла в голову столь же радикальная идея?

– А с чего вы взяли, что я одна? – вызывающе спросила она.

Это его осадило.

– А вы знаете других, пришедших к подобному же заключению?

– Я этого не говорила.