Пру выпустили из тюрьмы глубокой ночью, и, когда она, целая и невредимая, ликуя оттого, что побывала за решеткой, и оттого, что вышла на свободу, появилась в отчем доме, Лизандро встретил её криками:

– Сама во всём виновата! Хочешь погубить и себя, и нас всех?!

– Не беспокойся, папа, я больше не буду жить у вас. Скоро перееду.

Дона Мариусия разжала объятия:

– Не верь ни единому его слову! Оп чуть не умер, пока тебя не было. Глаз не смыкал, совсем потерял аппетит и даже отказался выполнять свои супружеские обязанности, впервые за все годы нашего брака… – с улыбкой прибавила она. – Твой отец тебя обожает.

Пру подошла к Лизандро.

– Разве я не знаю? Этот старый реакционер в глубине души страшно чадолюбив.

Пухлой, мокрой от пота ладонью Лизандро погладил дочь по голове.

– Ты ведь не уедешь? Нет?

– Только если мой бесчеловечный отец выставит меня из дому.

– Совсем ты у меня дурочка…

Пру, как когда-то в детстве, села к отцу на колени.

– Не беспокойся, папа. Я ни чуточки не боялась.

– Конечно, конечно. Ты предоставила это нам: мы тут едва с ума не сошли, – ответила за мужа дона Мариусия.

Она подошла к мужу и дочери. Что ж, из Лизандро можно верёвки вить: она под его защитой, он под её опекой. Пру – отрезанный ломоть, нечего и пытаться вновь командовать ею.

– Отправляйся в ванную, ты грязная, от тебя плохо пахнет. А мы с отцом пошли спать.

– Неужели? – игриво осведомилась мятежная дочь.

Лизапдро улыбнулся. Он вновь испытывал голод, жажду, вожделение – он вновь вернулся к жизни.

БРАЗИЛЬСКАЯ АКАДЕМИЯ И ВООРУЖЁННЫЕ СИЛЫ

С середины января в Малом Трианоне ежевечерне можно было встретить генерала Валдомиро Морейру, Академики, приходившие забрать адресованную им корреспонденцию, встретиться с читателем или приятелем, перемолвиться словом с президентом, неизменно видели генерала в библиотеке за столом, заваленным книгами, – он что-то читал и выписывал, поражая «бессмертных» своей усидчивостью. Они подходили, заговаривали с ним, желая узнать, чем он занят. Генерал не сердился, когда его отрывали от дела, – напротив, он с удовольствием посвящал любопытных в подробности своей работы. Не-которые академики были уж и не рады, что вызвали громогласного и словоохотливого кандидата на раз¬говор.

Следует уточнить: «единственного кандидата». Именно в этом качестве генерал принялся за сочинение своей речи на вступительной церемонии. Он собирался стать причисленным к лику «бессмертных» сразу по окончании академических каникул. Правда, ещё не было мундира с пальмовыми ветвями, но Алтино Алкантара, друг и единомышленник, польщённый таким доказательством уважения и доверия, как просьба генерала произнести речь от лица новых коллег, обещал помочь в том случае, если правительство штата Пернамбуко, отчизны выдающегося военачальника и литератора, нарушит славный обычай я не пришлёт новому академику мундир и шпагу в знак того, что гордится своим земляком, завоевавшим «бессмертие». Если же пернамбуканцы всё-таки совершат подобную низость и поскупятся, то влиятельный Алтино брался добыть в Сан-Пауло сумму, которой с лихвой хватит на мундир, шпагу, треуголку и вдобавок на шампанское, чтобы отпраздновать великое событие. В память о 32-м годе генерал вправе рассчитывать на благодарность жителей Сан-Пауло – граждане этого штата нико¬гда не забудут тех, кто в трудную минуту был с ними рядом.

В те дни, когда у Клодинора Сабенсы не было вечерних занятий – он совмещал работу в газете с преподаванием португальского языка в одной из муниципальных гимназий, – он сопровождал своего знаменитого друга, отца Сесилии, исполняя при нём обязанности секретаря: приносил и уносил книги, делал выписки.