Там его допросил знаменитый инспектор Аполонио Серафим. На второй день арестованный, уже мало похожий на человека, назвал адреса партийного центра в Серра-до-Мар, подпольной типографии в Браса и сообщил о тайном заседании ЦК. Сам не свой от радости, Аполонио Серафим кинулся к начальнику полиции, а начальник полиции доложил вышестоящему начальству – командованию военного округа. Тайное заседание ЦК? Военные взяли руководство операцией на себя.

…Когда Асо привели на допрос и он увидел агентов с резиновыми дубинками, дымящуюся сигарету во рту одного из них, плети с узлами на концах, почти приветливую улыбку на лице Аполонио Серафима (Феликс знал его по фотографиям и понаслышке), он покрылся восковой бледностью и почувствовал холод в низу живота. Когда же он заметил у стены двух совершенно голых, избитых, окровавленных людей и узнал в них Бангу и Мартинса, то побелел и похолодел ещё сильней. На полу в луже крови лежал товарищ Гато – лицо его было изуродовано, а сам он то ли потерял сознание, то ли уже умер.

Мартинс и Бангу были рабочими, Гато – известным журналистом. Феликс Брага почувствовал, что сейчас обмочится. Аполонио подошел ближе:

– Ну, сейчас посмотрим, стальной ты или нет…

Он ткнул Асо кулаком в грудь, и тот на миг задох¬нулся. Аполонио Серафим был не лишён юмора. «Мои руки надо ценить на вес золота», – говорил он, демон¬стрируя слоновьей толщины лапы, железные кулачищи, Асо хватило одного удара.

– Не бейте меня, ради бога, я всё скажу.

И он сказал всё, что знал, и подписал заявление, которое потом прочел журналистам. Он лично указывал полицейским группам известные ему конспиративные квартиры и явки. Его признания вызвали новую волну арестов. Чтобы избежать суда и не сидеть с бывшими своими товарищами в одной камере, Асо попросил полковника, который в течение недели вёл ежедневные до¬просы, отправить его в Рио – там он сможет принести больше пользы. Когда через несколько месяцев он был освобождён, от его партийного прошлого не осталось даже клички, теперь и агентам было известно, что он не из стали.

Такие гнусные и грустные превращения время от времени случаются. Чем непреклонней и решительней держится человек, чем нетерпимей он к недостаткам других, тем слабее он оказывается в час испытания – перед палачом. Тот, кто принимал участие в борьбе, хорошо знает эту истину.

На самом деле Гато, который был распростёрт на полу в кабинете следователя, звали Жоакин да Камара Феррейра, и был он журналистом, редактором одной из крупных газет Сан-Пауло. Он вёл двойную жизнь: утром писал для своей газеты, вечером – для запрещенного подпольного журнала. Он был весёлый, смешливый, дру¬желюбный человек. Он не требовал, чтобы его товарищи были сделаны из стали, и не обвинял их в мелкобуржуазных пережитках. Две недели беспрестанных пыток не вырвали у него ничего – ничего, кроме ногтей на руках. Однажды утром, когда его доставили из камеры на но¬вые муки, он бросился к окну, разбил стекло и осколками перерезал себе вены. Его бегом отнесли в лазарет и стали выхаживать. Но известие о том, что он арестован и подвергается пыткам, распространилось по редакциям. Его коллеги, профсоюз журналистов, Ассоциация работников печати Сан-Пауло, владельцы газеты, в которой он работал, забеспокоились и предприняли кое-какие шаги. Он не умер, но был судим и осуждён, сидел в тюрьме и вышел оттуда по амнистии 1945 года. Гато был полной противоположностью Асо: после освобождения он продолжал борьбу, пока не погиб уже при новом диктаторе.

В Рио-де-Жанейро хватали и сажали не только тех, кого выдал Асо, ещё носивший наручники. Многие врачи, инженеры, чиновники, банковские служащие и даже банкиры были арестованы и попали под суд. Их имена значились в списках тех, кто давал деньги для коммунистической партии, а списки обнаружили на проваленных явках.

Полиция ворвалась и в контору неподалеку от «Синеландии», принадлежавшую одному из самых ловких и умелых адвокатов, очень симпатичному человеку, который имел доступ в самые различные сферы и пользовался уважением даже судей Особого трибунала, где он вёл дела политических преступников.