Я взял в руки затейливо украшенную бумагу, вчитался: «Освободить от сборов, налогов и тягот на год, исчисляя с февраля первого числа вотчину и хозяйство боярина Михайлова». Писано было витиевато, но смысл такой.

— Везет же людям! — завистливо вздохнул Плещеев.

— А чего вместо меня в Москву не поехал? Сыскал бы преступника, как я, и тебя освободили бы от налогов.

— Вишь, не пригласили. Обскакал ты старого воеводу. Так, глядишь, вскоре и мое место займешь.

— Я и своим местом доволен — на твое не претендую. Хотел бы чинов — в Москве бы остался, предлагали.

— Неуж отказался? Ну ты и дурень — прости уж за прямоту, — изумился боярин.

Я свернул государев указ, сунул за пазуху.

— Погоди, не торопись. Гонец еще пакет привез — лично тебе в руки.

Воевода протянул бумагу, свернутую квадратом и запечатанную сургучной печатью. Таких я еще не видел.

Я осмотрел сургуч, орла на нем, сломал печать и развернул бумагу. «Братчина о тебе помнит. Прости, что отправил поспешно — срочные дела. Федор».

Коротко и ясно. А я-то укорял себя всю дорогу, что уехал, не попрощавшись. Не у каждого чина хватит благородства даже на такую короткую писульку.

— Чего там? — полюбопытствовал воевода.

— Письмо личное от стряпчего.

Воевода покачал головой — то ли с укоризной, то ли завидуя.

Я попрощался и вышел.

К черту все дела — еду домой, отсыпаюсь, молюсь, и пару дней проведу с семьей. На торг надо сходить, подарков купить. Для женщины и ребенка подарки — вещественное доказательство любви, уважения и заботы мужчины.

Баня дома уже согрелась, и мы мужским коллективом — я, Васятка, Федька и сопровождавшие меня до Вологды ратники — пошли мыться.

Самое милое дело — с дороги да в баньку. Ну а потом, как водится — застолье.

Утром выспался. Когда проснулся, зашел Федька, доложил, что ратники кланяться велели — съехали утром со двора в обратный путь.

Ну а я после завтрака с женой и сыном собрался на торжище. Денег взял достаточно — решил шубу купить жене, да не московскую, а новгородскую, где полы и рукава короче, и в которой удобно ходить. И себе бы не помешало купить хотя бы доху. Я помнил уничижающий взгляд слуги в доме стряпчего — не бродяга ли в дом стучится? Тулуп — теплый, удобен на каждый день, но абсолютно непрезентабельный.

Вот и купил жене шубу соболью из меха мягкого, легкого, удобного в носке. Себе взял доху — короткую, чуть выше колена шубейку из бобра. Мех ноский, не боится сырого снега, для меня — как нельзя лучше. А Васятке присмотрели доху волчью. Молодому парню — в самый раз: удобная, короткая и очень теплая. Все равно растет быстро, глядишь — на следующий год и маловата будет.

Кошелек растряс сильно, но и покупки достойные. По улице пройдемся семьей — да хоть в церковь в субботу, сразу видно — семья боярская, не прощелыги какие идут.

Дома еще раз примерили обновы. Всем понравилось. Особенно Лена долго крутилась у зеркала, потом заявила:

— Милый, к такой шубе и шапка нужна, и чтобы в один цвет.

Вот незадача — не предусмотрел, упустил.

— Надевай шубу, идем на торг.

Кто был бы против? Лена уже была в шубе, только в валенки нырнула да платок накинула.

Обойдя на торге меховой ряд, я купил все- таки шапку — из соболя, одним цветом с шубой. Надела шапку жена, взглянул я на нее и обомлел. Красавица! Да и одета теперь так, что не стыдно и в Москве хоть к самому Кучецкому в гости заявиться.

Отдохнув денек, я занялся текучкой, съездил в свою вотчину. Делать в Смоляниново зимой было почти нечего, крестьяне неспешно чинили инвентарь к посевной. После того, как по предложению Андрея пни от деревьев, что на стройку пошли, выкорчевали, угодья расширились, и хлопот по весне добавится.