Я вскочил на своего коня и кинулся вдогонку. Твою мать! Увлекся своими думами, своей персоной и начисто забыл о парне. А он ехал в спокойствии — неопытен еще, и на мое предостережение даже среагировать не успел. Вот и попал в плен.

То, что он захвачен и жив, я не сомневался. Если бы убили, он так и лежал бы на дороге, но тела не было. А татарским дозорным — какой резон тащить с собой убитого? Явно делали засаду с целью взять «языка», да живым. Напрашивался же Федька-заноза в сопровождение. «Экий я самонадеянный дурак, что поехал в ставку без ратников». Да и князь Оболенский предупреждал о бдительности, — запоздало корил я себя. Одно немного успокаивало — предсказание Книги судеб, по которому не суждено Василию пока умереть. Однако — утешение слабое. Надо вызволять сына! Мысли лихорадочно скакали: «Что делать? Сколько похитителей? Как отбить парня?» Я нахлестывал коня.

Открылся прямой участок дороги. Далеко впереди видны растворяющиеся в пыли силуэты всадников. Похоже, их не больше трех. На вылазки больше трех-пяти они и не ходят: попробуй-ка проникнуть в тыл десятком конных, да так, чтобы не заметил никто, не всполошился. Не в бой ведь идут.

От бешеной скачки мой конь начал хрипеть. «Потерпи еще немного! — умолял я коня. — Вот нагоним супостатов — дам отдохнуть вволю!» Куда же они скачут? Или недалеко их основной отряд стоит? Тогда я пропал. Но и бросать преследование никак не возможно — сын у них. С добычей крымчаки церемониться не будут — оглушили или арканом с лошади сорвали, а дальше — кляп в рог, руки связать, перекинуть на спину лошади — минутное дело.

Впереди должны быть дозорные из вологодского ополчения. Я их видел, когда к главному воеводе ехал. До них версты три-четыре.

Меж тем расстояние до крымчаков медленно сокращалось. Оно и не удивительно, их лошаденки помельче моей.

Татары заметили погоню.

От них отделился всадник и повернул мне навстречу. Думают задержать, а сами тем временем свернут куда-нибудь, ищи тогда ветра в поле!

Не выйдет! Я вытащил из-за пояса второй пистолет, взвел курок. Татарин уже близко, наклонился к шее коня, руку с саблей вниз опустил. Не визжит по татарскому обыкновению, пытаясь запугать противника еще до боя.

Мы стремительно сближались. Осталось пятнадцать метров, десять… Татарин привстал на стременах, готовясь нанести удар.

Я вскинул пистолет и выстрелил с пяти метров ему прямо в лицо. Даже оборачиваться не стал во след пронесшейся мимо лошади со всадником. После заряда картечи в лицо — почти в упор — не выживает никто.

Я хлестанул коня плеткой, хотя он и так старался — несся, едва касаясь копытами земли.

Все ближе и ближе татары. Увидели, на небольшой развилке дороги неожиданно разделились. Я свернул за тем, у кого поперек седла виднелась ноша. Татарин выскочил к реке, остановился, сбросил тело сына на землю и соскочил с коня сам. Когда я подскакал, он держал нож у груди Василия.

— Уйди, урус, и я его не убью.

— Если я уйду, ты его к татарам увезешь, а это — мой ратник.

— Одним ратником больше, одним меньше, какая тебе забота?

Вот собака, по-русски чисто говорит, без акцента. Хотя на внешность — типичный крымчак. Узковатые глаза, желтоватое, продубленное солнцем лицо, вислые усы.

Я шагнул к нему, держа в руке саблю.

— Убьешь ратника — самого порублю на куски, саблю вытащить не успеешь. Что твой нож против моей сабли?

— Уйди! — завизжал татарин.

Я медленно подходил, двигаясь по сантиметру. Татарин неожиданно схватил Василия поперек тела, заорал:

— Сдохни, неверный!

И швырнул Василия в реку.

Кровь вскипела у меня в жилах. Сука! Он же связанный и с кляпом во рту! Захлебнется!

Я кинулся к татарину и в ярости отрубил ему руку с ножом и обратным ходом сабли распорол бок так, что вывалились кишки.