Иппофода ехала впереди на белом жеребце из священного табуна. За ней – Эгесистрат, Элата, чернокожий и я; потом дети, причем Полос тоже верхом на белом жеребце. Затем шли белые кони без всадников, а замыкали шествие остальные амазонки, гоня священных лошадей впереди себя.

И все же отрубленные женские головы привели меня в ярость. Заметив, что фракийцы нас боятся, я обогнал царицу Иппофоду и остальных и спросил на языке эллинов у благородных фракийцев, у которых на копьях красовались столь ужасные символы, где они взяли эти головы. Фракийцы пытались изобразить, что не понимают меня, но я ясно видел, что они все отлично поняли, потому что оба покраснели от гнева.

– Мы считали вас настоящими воинами, но ошиблись, – сказал я. – Истинный воин никогда не станет хвастать тем, что убил женщину. Воины убивают мужчин, а женщин забирают в свои дома, чтоб грели хозяевам постель. Вы что, и детскими головами свои копья украшаете? А может, вам кажется, что особая воинская доблесть в том, чтобы насадить на наконечник копья грудного младенца?

Они промолчали и отвернулись – в разные стороны, явно не желая встречаться со мной взглядом.

– Когда мальчик идет на охоту, – продолжал я, – он убивает медвежонка, но всем говорит, что убил большого медведя, не зная еще, что придет и тот день, когда он действительно повстречает такого медведя. И тогда ему действительно понадобится короткое копье, чтобы…

Эгесистрат попросил меня замолчать.

– Я замолчу, – отвечал я ему, – если они отдадут мне головы этих женщин, чтобы мы могли достойно предать их огню.

Тогда один из фракийцев что-то сказал Эгесистрату на своем языке, и Эгесистрат перевел мне, что они согласны отдать эти головы, когда мы доберемся до храма Бога войны, и позволят нам предать их огню в священном очаге. Я промолчал, но дал коню шенкеля и на всякий случай выехал вперед, чтобы держать в поле зрения этих фракийцев с головами на копьях.

Сперва фракийцы вроде бы держали свое слово. Царь уже ждал нас в храме, одетый в золотую кольчугу и богатый плащ; за ним стоял старик с белой бородой, также в богатых одеждах, и множество высокородных фракийцев. Все они были верхом на великолепных конях. Когда царь увидел меня, лицо его покраснело от гнева, а когда он заметил мальчика верхом на священном жеребце, то разозлился еще больше; но тут один из фракийцев что-то сказал ему, и царь, а за ним и старец согласно закивали. Женские головы сняли с копий и передали амазонкам, держа за волосы. Амазонки бережно приняли их в руки. В священном очаге уже горел огонь. Царица Иппофода что-то сказала амазонкам и воздела руки, обращая свою молитву к Богу войны. После чего головы были поставлены прямо на горящие дрова и завалены сверху мелко нарубленным хворостом.

Когда пламя поглотило их, царь обратился к фракийцам, которые пришли в храм с ним вместе. Эгесистрат тихим голосом переводил его речь амазонкам, а Полос – чернокожему, Элате, Ио и мне (хотя он говорит на языке Эллады хуже, чем я).

– Слушайте меня! – сказал царь. – Вы все помните нашу клятву. Осмелится ли кто-либо утверждать, что она ничего не стоит?

У царя был сильный, глубокий голос, внимательные ясные глаза. Странно звучал неуклюжий перевод Полоса по сравнению со звенящей металлом царской речью.

– Мы поклялись, что они уйдут с миром. И никто не посмеет нанести им никакого оскорбления – хотя в честном бою мы бы рассеяли их, как мякину.

Однако никаких схваток с ними больше не будет!

И эти слова повторили за ним все фракийцы.

– Золото, что они заплатили нам за священных коней Гелиоса, пойдет в его храм. Тамирис проследит за этим. – Он бросил взгляд в сторону старца.

– И эти люди уйдут с миром!

И снова фракийцы эхом повторили его слова.