Вот есть же люди, которые пихают в себя десятки тысяч калорий и не полнеют! Мне бы так!

— Никифор, что у нас на десерт? — спросил я своего слугу, который с невероятно большим количеством ошибок обслуживал нас.

Нужно нанять нормальную прислугу, а Никифора иметь в качестве денщика и помощника.

— Имеются заварные пирожные, венский пирог со взбитыми сливками и ягодами, штрудель с яблоками, — перечислял Никифор.

— Катенька, а тебе чего хочется более за остальное? — спросила княгиня Оболенская.

Да я и сам хотел спросить у Катеньки, вот только, кроме как по имени-отчеству, я не мог к ней обратиться, а тогда получилось бы, что и у княгини спрашиваю.

— Заварных пирожных отведала бы, — ответила Катя тоненьким голоском.

Уже поев, Вяземский сообщил, что ждёт со мной серьёзного разговора. Требовать беседы он не стал, что уже хорошо. А вот поговорить и я бы хотел.

— Михаил Михайлович, вы должны знать… — начал разговор Андрей Иванович, когда мы оказались в моём кабинете.

Нижегородский генерал-губернатор рассказал свои мотивы, которыми руководствовался, когда стал пытаться хоть что-то сделать для моего вызволения. Вяземский акцентировал моё внимание на роли княгини Оболенской, которой удалось связаться через посредников с императорской фавориткой Анной Лопухиной. Но главным и для меня, и для Андрея Ивановича было иное.

— Я два дня тому, как прибыл от государя, из Гатчино. И он повелел мне отдать мою же дочь за вас, Михаил Михайлович. И я не намерен ослушаться императора, тем более, что разрыв помолвки сильно коснётся моей репутации и без воли Павла Петровича. Вы, как оказалось, фигура публичная и многим известная, как пиит, скорее всего. Так что свадьбе быть. В конце сентября и обвенчаетесь. И Катя не передумала, — говорил Вяземский, а у меня на лице непроизвольно образовалась глуповатая улыбка.

— Премного благодарен, я буду заботиться о Екатерине Андреевне, более, чем о себе, — отвечал я.

— Не заметили, Михаил Михайлович, что слова благодарности слишком часто вами произносятся? Так что помните об этом, — указал мне будущий тесть. — Малая толика благодарности есть и к вам от меня. Государь оказался доволен судами в моей губернии и, мало того, повелел из казны выдать серебра, чтобы продолжать реформу. Уж не знаю, как и сработаюсь нынче с Тимковским, что указом государя вас сменил. Посему первая моя просьба к вам будет таковой: оставить при нём, Тимковском, толковых служащих, а не забирать всех. Завалить работу он не может, как бы вы не относились к нему. В ином случае получится, что и я завалю свою службу.

Что мне оставалось делать? Обещать, хотя иудушку Тимковского хотелось проучить. Ну, да никто не забыт, и ничто не забыто. Как только Вяземский перестанет хоть как-то зависеть от Иуды, я найду, как отомстить предателю.

— Далее, вы не будете совершать дерзких поступков и мстить, будь то Палену али кому иному, — последовало второе требование. — Вы благоразумны, но молодости свойственны дерзость. Так что поумерьте свои желания, кабы не задело ни Катеньку, ни меня.

Ещё парочку таких уступок, и я бы мог и не соглашаться на свадьбу. Но, слава Богу, более условий, из тех, которые мне неприятны, не последовало. А вот с тем требованием от Вяземского, что я должен оставаться и учёным, и пиитом и не умудриться разориться на своих делах, а только преумножать капитал, соглашался без камня на душе. Иначе мне никак нельзя.

Ни слова не было о службе государю. Я до конца не понимал, на каком я свете. Вроде бы как отставка случилась, но никто у меня не снимал чин. Буду считать, что я в «резерве кадров», да заниматься не спеша составлением «Истории». А насчёт того, что имя Сперанского будет греметь набатом, я не сомневаюсь, есть у меня ещё и научные открытия, и стихи.