-  Рану исцеляю, кровь затворяю.

    Два брата камень секут,

    Две сестры в окошко глядят,

    Две свекрови в воротах стоят,

    Два свёкра за столом сидят.

    Ты, свёкор, спать ложись, а ты, кровь, утолись!

    Ты, свекровь, воротись, а ты, кровь, уймись!

    Ты, сестра, отворотись, а ты, кровь, свернись!

    Ты, брат, смирись, а ты, кровь, запрись!

    А ты, раб Божий Давид, перекрестись!

    Брат бежит, сестра кричит, свекровь ворчит, а свёкор молчит.

    А будь моё слово крепко

    на утихание крови у раба Божьего Давида,

    по сей час, по сей час!

    И не нарушится слово моё ни марой,

    ни вороном, ни человеком.

    Заклинаю Святой Троицей, Пресвятой Богородицей

    и всеми святыми. Аминь.

    Произнеся это трижды и трижды заставив Карсидара в соответствующем месте сотворить крестное знамение, старый ратник омыл рану речной водой, которую зачерпнул шлемом первый воин, приложил зелье, нарванное вторым, и перевязал голень. А в конце ритуала выхватил из костра обуглившуюся с одного конца ветку и этим обугленным концом, на котором ещё тлели оранжевые огоньки, с силой ткнул в сырое место на земле, куда стекала вода с раненой ноги. Зашипело, повалил дым, от которого стало тяжело дышать. Вячко хрипло закашлялся, но, несмотря на это, продолжал шептать что-то уж совсем неразборчивое.

    -  А теперь, воевода, ложись-ка спать, - посоветовал он и махнув рукой, сказал остальным:

    -  А вы ступайте подальше, дайте ему отдохнуть.

    Оставшись один, Карсидар лёг на кучу хвороста, наваленную около костра, пристроил под голову седло, накрылся плащом. Ночь наползала на лагерь русичей, мгла поглощала всё вокруг, и от этого становилось как-то неуютно, жутко… Или это темнеет в глазах?! Вот уже и редкие окрики часовых заглушает странный писк, похожий на комариный… Порождённые горячкой видения разбегались и путались, как тесные и грязные улочки предместья Коптема. Вот, кажется, красивый город, и в таком живописном месте расположен, а вода тамошнего озера - просто хрусталь. Зато от нагромождения лачуг в предместье делается так тоскливо… Недаром там случилась прескверная история с Читрадривой… Или связанная с Читрадривой…

    Карсидар застонал не то от боли в ноге, не то от досады на себя. С чего это он вспоминает Орфетанский край и Читрадриву, когда нужно спать?! Старый ратник прав, сейчас он нуждается только в отдыхе и в заживлении раны! И всё…

    Но благодатный, спасительный сон бежал от Карсидара, подсовывая вместо себя какие-то дикие бредни. Вообще, после всех манипуляций с водой, огнём и травами, после странного заговора, в котором были перемешаны дикие суеверия, упоминания о здешнем Боге, Его святых и одновременно о тёмных силах, Карсидару стало только хуже. Раненому казалось, что его тело усохло, сморщилось, что кожа сделалась тонкой, как хороший пергамент, на котором писались самые важные королевские указы, и натянулась на чётко обозначившийся скелет. Вроде бы он уже не живой человек, а по недосмотру покинутый в мире людей бесплотный дух, ошибочно втиснувшийся в узкие неудобные рамки тела.