И теперь, жарким утром в пустыне, я ощупывал эту гривну, голову змеи с разинутой пастью, и начертанные на серебре руны — ощупывал и спрашивал себя, смыли ли с нее всю кровь: лишь погодя я сообразил, что прежде она принадлежала Скарпхеддину. Лучше о том помалкивать. Среди побратимов немало тех, кто сочтет это дурным знаком — дескать, не годится носить змеиную гривну того, над кем боги зло посмеялись.

Разумеется, я жалел, что пришлось расстаться с кожухом и его содержимым, но, забегая вперед, минул едва ли год, и я узнал, что Красные Сапоги, Лев Валант и прочие прокрались в дворцовую спальню василевса Великого Города и пронзили императора кинжалом во сне, а сам Красные Сапоги воссел на трон. Поговаривали, что Красные Сапоги даже выбил василевсу зубы рукоятью меча и долго пинал его отрубленную голову; позорная участь для самого могущественного человека на свете.

Но кровавые распри Великого Города нас не касались, тут Бранд совершенно прав, а в ту пору в этом проклятом всеми богами знойном и пыльном захолустье обмен мнился справедливым. Братство, думал я, сгоняя мух с овсяной похлебки, пожалуй, и вправду благословлено Одином, ведь мы уже со многим справились и разжились деньгами и снаряжением.

Нура, женщина Али-Абу, подошла к верблюдам с доильным чаном, который местные называли адер, и встала рядом с одним из животных. Шестнадцать наших верблюдов, как я узнал, были самками, у пяти были жеребята (а как еще скажешь?), и сосцы тех, что не кормили детенышей, отяжелели от молока.

Пока Делим освобождал четверых стреноженых самцов и выпускал их попастись в редком кустарнике, Нура сняла накидку со спины одной верблюдицы и принялась доить животное. Стоя на одной ноге, а другую подогнув в колене, она умело перебирала пальцами соски, и жирное молоко закапало в чан.

Я сидел и наблюдал, а утро мало-помалу разгоралось, запели птицы, зажужжали всякие диковинные жуки. Нура перехватила мой взгляд и улыбнулась — одними глазами, которые только и были видны из-под глухой одежды.

Кусок синего полотна, обернутый вокруг тела, назывался мехлафой и покрывал Нуру от серебряных браслетов на щиколотках до заплетенных волос. В отличие от других сарацинок, кстати, она не слишком старательно прятала лицо.

Она перелила молоко в пузатый глиняный горшок, а вторая женщина Али-Абу, Рауда, стала осторожно наполнять меха из козьих шкур. Пусть и у нее видны были лишь глаза, эта Рауда отличалась редкой красотой, и полное ее имя, как с гордостью поведал мне Али-Абу, можно перевести как Озерцо-с-дождевой-водой.

Озерцо для мужа, ни для кого иного, даже из своих. Ни один из братьев Али-Абу не имел при себе женщины, зато у самого Али-Абу их было две, но братья, похоже, нисколько не злились и не требовали поделиться. И мы тоже, разумеется, хотя кое-кто ронял словечко-другое порою по этому поводу.

У Али-Абу был длинный и зловеще изогнутый нож, который он прятал под одеждой, и нам ясно дали понять, что этот нож посчитается со всяким афранги, посягнувшим на чужое достояние. А поскольку его навыки и добрая воля все еще нам требовались, побратимы не поднимали голос и не распускали рук, как я их и просил.

Али-Абу назвал мне свое полное имя и имена братьев, но мы запомнили разве что первую часть его имени, да усвоили, что «Абу» означает «отец»; так величают в Серкланде человека, обзаведшегося сыновьями.

Коротышка Элдгрим откинулся назад и вздохнул, ожидая, когда Финн сочтет свое варево готовым; потом прислушался к скрипу упряжи и прополоскал горло водой из меха. Али-Абу научил нас каждый вечер закапывать мехи в песок: ночи тут прохладные, так что вода поутру бывала студеной, как зимний фьорд, и оставалась холодной большую часть дня.