Обычно мы поднимались на заре, собирались и шли дальше, несколько часов ходьбы без передышки, потом останавливались на перекус и отдых, но накануне вечером было решено идти в ночь, потому-то мы сейчас и нежились в тени утеса, нависавшего над неглубоким оврагом.

— Приятно услышать колокольцы, — Элдгрим покачал головой. — Но лучше бы не тут, а дома, на лугу под заснеженными холмами.

— Ага, и чтобы ветер пробирал до костей, предвещая зиму, когда овец придется выкапывать из сугробов, — откликнулся Квасир, присаживаясь рядом на корточках. Он принял от Финна деревянную плошку, буркнул что-то одобрительное и, пошарив под рубахой, вытащил костяную ложку. Он ел, отмахиваясь от мух и выплевывая тех, что попадались на зуб. А остальных попросту проглатывал.

Если Коротышка и грезил об овцах в сугробах, вслух он этого не сказал. Только задумчиво покивал и уныло покосился на наконец-то приготовленное варево.

— Не канючь, — проворчал Финн, шлепая ему каши, чересчур горячей даже для мух. — Рано или поздно ты плюхнешься в снег голым задом, вот тогда-то и вспомнишь теплые деньки в Серкланде.

Рано или поздно. Нас осталось четыре десятка, причем четверо больны. Я проклинал себя и всех богов, что мы задержались на пиру у Бранда — хотя, если рассудить здраво, разве у нас был выбор? А ведь брат Иоанн предостерегал, вынырнув из сумрака на следующий день после того, как мы прикончили Скарпхеддина и его ведьму.

— У реки сваливают в кучу окровавленные тела, — сказал он, и пояснять не пришлось, ибо я уже видел нечто подобное при осаде Саркела. Ну да, на следующий день четверо наших подхватили лихорадку, и пот из них потек крупными каплями.

Потом был пир, а потом мы ушли, и к тому времени трое больных умерли и легли в громадную ямину, которую Бранд велел выкопать для таких вот бедолаг. Четвертого мы оставили у греческих врачей в Антиохии, сами скрылись в жаркой пустыне, а Гизур с помощниками вывел «Сохатого» в море. Я помолился Одину, чтобы хворь нас миновала, и подумал, что сделал правильный выбор, — сначала мы идем за нашими товарищами, а затем выслеживаем Старкада.

В общем, мы тосковали по зеленым холмам и серовато-синему морю с белыми гребешками волн и по снегу, летящему с высоких гор, точно грива Слейпнира на ветру. Лучше всего тосковалось с закрытыми глазами, потому что так ты не видел ни этой чужой земли, ни гряды могучих выветренных камней, под которыми мы разместились, ни каменных рыжих языков, словно тянущихся к белесому от зноя небу.

Никаких овец, только мелкие чешуйчатые ящерицы, сновавшие по камням и забиравшиеся в крохотные отверстия — судя по всему, ходы к птичьим гнездам. Все вокруг выглядело бурым и тускло-зеленым, все эти диковинные валуны, похожие на грибы, и песчаные вихри, что переливались будто всеми цветами Бивреста. Должно быть, у Али-Абу и его народа столько же слов для песка, сколько у саамов — для снега.

А еще я думал о ней, целый день напролет, покуда не пришел мой черед нести дозор, и даже после. Одни и те же мысли: ее смех, тот день, когда мы с ней и Радославом пошли в Антиохию на Оронте, день столь же совершенный, как плод руммана, плод, прекрасный снаружи, но гниющий изнутри. Треснувший колокольчик дружбы и любви, уже тогда. И одной такой измены достаточно. А двух и подавно.

Финн и брат Иоанн подошли ко мне, когда Али-Абу и прочие взялись навьючивать стонущих верблюдов. Оба они хмуро уставились на меня. Я оглядел их и дернул подбородком, приглашая говорить.

— Трое перегрелись, — сказал брат Иоанн. — Они оправятся, если их как следует поить и держать в теньке.

— Хорошая новость, — ответил я, со страхом ожидая продолжения.

— Еще один слег, но у него не оспа, — сообщил монах.