— И воды в помине нет, — добавил брат Иоанн.

— Отвалите, — буркнул Финн, слишком взопревший, чтобы спорить. — А ты чего к ним не идешь, Торговец?

Он был прав, но Али-Абу намеренно не позвал меня с собой, так что я остался с побратимами ждать, покуда изгои поставят свои шатры. У нас шатров не было.

В конце концов к нам направились Делим и двое чужаков. Они отвели меня в тень шатра, а вслед мне с завистью глядели побратимы.

Вожак изгоев звался Тухайбой, что, как мне сказали, значит «малый слиток золота». Это был карлик, сморщенный, как высохший козий мех, с седой щетиной на подбородке и дырками вместо зубов во рту. Но глаза у него были как у ночного зверя.

Наш разговор, должно быть, со стороны напоминал игру, и я оказался гусем, за которым гонятся лисы. Но все же мне удалось выжать суть.

Козленок сказал:

— Впереди, в дне пути, деревня Аиндара, эти люди захаживают туда время от времени, но сейчас идти боятся. В последний раз, совсем недавно, они нашли деревню покинутой, местные бежали — те, кого не убили. И там они наткнулись на afrangi, которого хотят продать нам.

Afrangi означало «франк», так арабы называли всех нас, переняв это слово у невежественных греков.

— Такой, как мы? — уточнил я.

Они заговорили друг с другом, и поднялся треск, будто сосновых дровишек подбросили в костер. Потом Козленок снова повернулся ко мне.

— Нет, Торговец, он не большой и не светловолосый. Смуглый. Грек, я думаю. Они говорят, что нашли его после боя, в котором победил желтокудрый.

По спине побежали мурашки, я закидал вождя торопливыми вопросами, добиваясь внятного ответа, но наверняка выяснил лишь одно: Старкад прошел этим путем, и спасенный был с ним.

Сообразив, что я заинтересовался, арабы приволокли пленника, трясущегося грека по имени Евангелос, — или это было не имя, а слово из молитвы, которую он непрерывно лепетал, пуская слюни, точно слабоумный. Требовать от него правды было все равно что черпать воду пальцами.

Сперва я решил, что он сбежал из миклагардского войска, но на ногах у него были следы оков — застарелые, однако явно до сих пор досаждавшие.

— Фатал Баарик? — спросил я, и он резко вскинул голову. Я снова произнес эти слова, и он опять затрясся. Будь он собакой, наверняка поджал бы хвост.

— Пелекано, — проговорил он тихо. Повторил громче. Потом завопил во весь голос, и мы отшатнулись, а воинов с обеих сторон пришлось успокаивать жестами.

— Кто такие Пелекано? — спросил я у Козленка. Тот пожал плечами.

— Точнее, что. Это значит «плотник». Может, это его ремесло?

Грек услышал знакомое слово и кивнул, закатывая глаза. Потом сгорбился, словно норовя свернуться в клубок, и прошептал: «Кальб аль-Куль».

Арабы зашевелились, зашептались, кто-то шумно втянул воздух, а сморщенный старик-бедуин процедил какое-то словечко — явно оберег от зла.

Козленок посмотрел на меня и вновь пожал плечами.

— Думаю, это значит «человек с темным сердцем». Знаешь, они болтают на своем наречии, мне трудно их понимать.

Ничего другого грек сказать не смог или не захотел, и когда это стало ясно, его уволокли прочь, а мы стали торговаться за воду и еду. Конечно, изгои хотели, чтобы мы поделились оружием, сулили столько воды и припасов, что я даже испугался, как бы они сами не умерли от жажды и голода. Надеюсь, они обойдутся одним топором.

Брат Иоанн злился, что я оставил христианина в руках неверных, но остальные со мной согласились — к чему нам бесполезный нахлебник?

— А прежде, Орм, ты бы так не поступил, — грустно сказал брат Иоанн, и правда в его словах заставила меня разъяриться.