12

Сарацины твердят, что у их бога, Аллаха, сотня имен, и девяносто девять из них записаны в какой-то там священной книге. А верблюд, похоже, единственное живое существо, ведающее сотое имя Бога, вот почему он вечно смотрит на тебя через губу, как принц, которому под нос подсунули дохлую крысу.

Особо им гордиться больше нечем. Да, они способны нести груз, который весит не меньше двух крепких бойцов в полном снаряжении, и могут опередить лошадь — но человек на двух ногах может идти быстрее, чем верблюд на четырех.

Ездить на верблюде верхом — сомнительное удовольствие, ибо он качается, точно дурно построенный корабль на волнах, и пусть меня никогда не одолевала морская болезнь, на спине верблюда я то и дело ощущал, как кишки подкатывают к горлу.

Даже взобраться на верблюда сложнее, чем перескочить в море с одного кнорра на другой. Верблюды брыкаются, если пробуешь влезть, пока они лежат, так что тянешь за веревку, пропущенную через ноздри животного, и заставляешь его пригибать голову, чем-то похожую на змеиную. Потом ставишь ногу на сгиб шеи и отпускаешь веревку, верблюд выпрямляется, и ты оказываешься у него на спине.

Если хорошо держишься, можно расположиться на горбу; если нет, в конечном счете упадешь, и придется повторять все заново.

Али-Абу отдал нам троих из четверых самцов, раз уж мы не умели доить верблюдиц (хотя честно пытались вспомнить прошлые навыки — многолетней давности, когда кое-кто из нас доил коров и коз). Одной верблюдице оплеванный и разъяренный Ботольв в конце концов вышиб кулаком зубы, Делим и прочие арабы, хмурясь, увели животных подальше. А та тварь все норовила добраться до Ботольва и укусить его оставшимися зубами, желтоватыми, как кабаньи клыки, и это заставило нас улыбнуться.

С тремя самцами мы кое-как справлялись и ранним свежим утром направили их к Аиндаре, рассчитывая попасть в деревню прежде, чем станет по-настоящему жарко.

Плоская равнина, рыжая, как лисий мех, и с бурыми проплешинами, выглядела безжизненной, только вилась по ней пыльная дорога; и вдруг глазам стало почти больно — впереди возникли большие рощи олив и зеленые огороды. Вдалеке виднелись покатые холмы, у их подножия различались беленые глинобитные домики и редкие пальмы. Ясное небо мало-помалу затягивали облака, крошечные красные птички щебетали в чахлых деревцах вдоль дороги.

— Видно что-нибудь?

Косоглазый, заслонив глаза ладонью, снова посмотрел вперед и покачал головой. Его лицо было оттенка старой кожи, а рубаха, прежде красная, выгорела едва ли не до белизны. Я знал, что и остальных здешнее солнце не пощадило. Мои собственные волосы из рыжих сделались бледно-золотистыми.

Косоглазый и Гарди двигались первыми, в халатах и местных головных уборах. Гарди снял кольчугу и сапоги — все равно они лишились подметок — и шагал босиком.

Мы неторопливо следовали за ними, и вскоре с холмов задул ветерок, принеся мелкие брызги песка и пыли. Я наклонился, поправил белый халат, покрытый коркой пыли и плотно обернутый вокруг моей головы. Песчинки, несомые ветром, жалили ноги даже через штаны, а верблюды брели, низко опустив головы.

Зеленые поля вокруг деревни словно подернулись дымкой, за ними вставали каменистые холмы и бескрайняя равнина песка, камней и пересохших ручьев.

— Идет буря! — крикнул брат Иоанн; ему пришлось изрядно повысить голос, чтобы перекрыть вой ветра. — Надо где-нибудь укрыться.

Косоглазый и Гарди присели на корточки, поджидая нас, а когда все собрались вместе, мы гурьбой ввалились в Аиндару, где нас приветствовал разве что стук открытого ставня.

Посреди деревни нашелся пустырь перед унылой кирпичной мечетью, чья громадная подкова входа зияла двумя распахнутыми дверями. Деревянные стенки, раскрашенные под мрамор, высились по бокам этого входа, что вел в голый двор, с утоптанной до каменной твердости землей.