Громовержец говорил из туч, а затем с воем налетел град, лед с песком, и мы припали к земле, пережидая ветер, что стелился над равниной и стегал ее своими невидимыми хлыстами. Увы, несмотря на всю ярость грозы, ни капли влаги не упало, и это было совершенно неожиданно для нас, привыкших промокать в грозу до нитки.

Даже брат Иоанн был напуган, хотя и злился на то, что мы вышли в ночь и не позволили ему припасть к некоему столпу возле Алеппо, на котором какой-то святой по имени Симон восседал птицей много лет, равно как и посетить Прямую улицу в Дамаске и древние развалины Пальмиры.

— Будь это обычное странствие, одно из тех, в какие пускаются ваши peregrinatores, — резко ответил я на бурчание монаха, — я бы с тобой согласился. — Я помолчал, оценив его гримасу при очередном сполохе, затем прибавил: — Но это не глупое блуждание во славу твоего Христа. Мы окружены врагами и, только крадучись в темноте, можем попасть туда, куда должны добраться.

— И куда же, молодой Орм? — с горечью спросил брат Иоанн. — Мы преследуем людей, гонимся за теми, кто следует за священником в сатанинские глубины. Что это, как не безумие, насланное теми джиннами?

В чем-то он прав, подумалось мне, и мрачные лица побратимов показывали, что и другие разделяют мои мысли.

— Наш путь домой ведет по дороге, с которой сошел Старкад, — сказал я громко, чтобы все услышали. — Мы пришли добыть рунный меч и освободить наших товарищей. Когда это будет сделано, я первым побегу обратно на «Сохаты» и распущу парус, чтобы поскорее убраться из этой проклятой всеми богами земли. Надеюсь, что никогда больше ее не увижу. И те, кто связан клятвой, могут бежать за мной.

— За серебром, которое сделает нас всех конунгами, — вставил Квасир. Побратимы задумались под вой ветра и раскаты грома.

— Если наши товарищи еще живы, — прорычал Коротышка Элдгрим, блестя глазами в темноте. Громыхнул гром, будто соглашаясь с ним. — А вдруг мы опоздали и они уже лишились своих ятр?

— Тем больше причин для спешки, — свирепо оскалился Финн. — Ежели любой из нас… Да пошевелите же мозгами, во имя всех богов! Похищенные пожирателями мертвечины, лишившиеся ятр… Вы бы отказались от всякой надежды, даже Братство.

— Если они остались без ятр, — проворчал Квасир, — тем лучше, этим людоедам меньше достанется.

Послышался недовольный ропот, а Квасир только развел руками — дескать, что такого он сказал?

Я промолчал, ибо расслышал в голосах побратимов страх и неуверенность. Потом перехватил взгляд Ботольва: похоже, наш здоровяк думал о том же самом.

— Это не болезнь, — произнес новый голос, вклинившись в мрачное молчание и раскаты грома. Сигват.

— О чем ты? Очухался, что ли? Давно пора, — пробурчал Финн.

Сигват словно не услышал, лишь подсел поближе к остальным. Ветер выл отчаянно, незримая колесница Рыжебородого мчалась по небу на окованных железом колесах.

— Поедание мертвых — не болезнь, и эти люди не одержимы. Всему виной голод, настолько сильный, что в пищу берут любое мясо, какое подворачивается.

— Люди, отведавшие человеческой плоти, уже не люди, — возразил брат Иоанн. — Спиной к ним лучше не поворачиваться.

— Как и к любому из нас, — ответил Сигват, — ведь и мы способны на то же самое, если крепко прижмет.

— Лично я тебя слопаю последним, — сказал я, чтобы хоть немного поднять всем настроение. Несколько мужчин усмехнулись, но Сигват, так его, не пожелал разогнать мрак Торовой ночи.

— Или я окажусь первым, — произнес он ровно.