В племени китаб есть могущественный клан Мирдасидов, и Али-Абу послали к ним от племени бени-сахер с берегов Асфальтового моря, чтобы вызнать родословную сорока коней, которых бени-сахер угнали у них несколько месяцев назад. Было известно, что племя китаб до сих оплакивает эту потерю.

— Погоди, погоди, — перебил Финн, воинственно выпячивая подбородок. — Что-то я запутался. Он хочет сказать, что приехал в становище племени, ограбленного его соплеменниками, чтобы узнать, насколько ценным добром они разжились?

Именно так и было. Похоже, Али-Абу приняли столь же радушно, как и любого вестника, ведь первое, что хочет узнать бедуин, заполучивший асиля, — происхождение животного.

Однако, выяснив все необходимое, Али-Абу счел, что не стоит злоупотреблять гостеприимством китабов, и отправился коротким путем обратно. Он задержался по торговым делам в Антиохии — и в итоге его сыновья оказались у Бранда.

Он хотел вернуть мальчишек, благополучно доставив нас к Асфальтовому морю. Это греческое название, сарацины именуют это море Мертвым, но вообще-то никакое оно не мертвое. Мы убедились, что вода в нем зеленее всего вокруг, пусть кромка суши белая от соли, а сама вода непригодна для питья, даже если процедить ее через ткань.

Финн выслушал историю Али-Абу, качая головой и все удивляясь, как тот посмел явиться в стан тех, кого недавно ограбил. Побратимы обсуждали это весь день напролет — кроме Сигвата, который занимался тем, что чертил руны на песке, стирал и чертил снова.

Брат Иоанн никак не мог успокоиться и требовал, чтобы мы покарали мерзкого Гиоргиоса и его присных. Я напомнил ему, что мы искупали Годвина в масле и сожгли заодно с подземной кладовой. Гиоргиосу и его дружкам придется жрать друг друга, когда они сюда вернутся.

— Или же их прикончат солдаты, — сказал я.

Брат Иоанн, лицо которого выгорело до черноты, лишь морщинки в уголках глаз оставались светлыми, посмотрел на меня и покачал головой.

— Malesuada fames, — произнес он. — Голод бывает разный.

Голод, понуждающий ко злу. Возможно, в чем-то монах прав. Мы неслись вперед без оглядки, снедаемые этим голодом, пересекали море песка в грезах о кладе Аттилы. По-прежнему на Дороге китов, но вдали от увенчанных пенными барашками волн.

Не все были довольны этим. Нас осталось тридцать восемь, обожженных солнцем и измученных постоянной жаждой, потных и валившихся с ног от измождения, и лишь малую часть от этого числа составляли исконные побратимы. Некоторые даны с Кипра во главе с Косоглазым уже бурчали, не скрывая недовольства, что их завели в пустыню на погибель, а остальные пока прислушивались. И ничуть не помогало, что Косоглазый напоминал мне меня самого в ту пору, когда вожаком Братства был Эйнар, и я понимал, что Эйнар должен был чувствовать.

Подобно Эйнару, я старался не обращать внимания и, так сказать, пахал дальше, пусть в борозде частенько попадались камни. Мы передвигались из тени в тень, единственным доступным способом перемещения по земле, где солнце убивает, а никакое полотно не защищает от ослепительного света, бьющего прямо в лицо. Любого, кто остановился — или, хуже того, падал без чувств наземь, — сразу поднимали, ибо зной высасывал влагу из тела. Мы научились плотно запахивать одежды, это помогало справляться с жарой, а все наши мехи с водой были обмазаны пеной от взбитого верблюжьего молока, чтобы вода не просачивалась наружу.

Ложитесь только в тени, говорили бедуины. Глядишь, какая-нибудь ящерица посторожит ваш сон — они достигали в длину двух локтей и питались мелкой живностью, так что охранники из них были хоть куда. А если не спится, считайте верблюжьих блох, таких больших, что их легко заметить издалека.