Я не знал, кто такие хетты, — верно, очередное племя, давным-давно истребленное, — но строили они знатно: плоскую макушку холма устилали крупные обтесанные камни, из них торчали обломки колонн, причем некоторые кривились, как деревья. Там еще был алтарь и приземистые квадратные здания с несколькими лестницами, что вели под землю.

Тут и отсиживались разбойники, это было очевидно: храм превратили в своего рода крепость, с земляными валами. Они пробыли тут достаточно долго, судя по числу кострищ и мусору.

— Прямо чертог ярла, — сказал Финн, кивая в сторону деревни. — Вода под рукой, если понадобится, — хотя лучше бы они оставили охрану, чтобы не подпускать незваных гостей вроде нас.

— Вода, — повторил я. — А из жратвы только дыни и бобы. Неудивительно, что они так исхудали. Беглецы из копей.

Финн покачал головой.

— Не тот, которого я прикончил. Он умел драться — грек или булгарин, если спросишь, уж брань-то я отличу. Больно крепкий и ловкий для того, кто питался бобами с дыней.

Брат Иоанн поворошил кости в одном из кострищ и наткнулся на череп, который никак было не назвать черепом животного. Я чуть не сблевнул. Не только дыни и бобы. Мясо. В краю, где и ящериц редко встретишь.

Кладовую мы обнаружили там, где и ожидали ее найти, — под землей, в прохладе. Уж могли бы завернуть мясо получше, поплотнее, чтобы уберечь от мух, а так часть найденного мяса успела загнить.

С другой стороны, им не было нужды слишком уж заботиться о сохранности запасов. Они отыскали способ питаться свежатинкой: отрезали лакомые кусочки, а раны перевязывали, чтобы «дичь» не истекла кровью. Мы нашли четверых мужчин, без рук и без ног, подвешенных на крючьях за лопатки. Меня замутило, а Финн прорычал, что надо отловить и прибить тех, кто удрал в холмы.

Трое из четверых были мертвы. Четвертый едва дышал — и мы его узнали. Финн сказал, что это Годвин, сакс-христианин, присягнувший данам; он окликнул Годвина по прозвищу, известному всем, — Путток, саксонское слово, означавшее «Стервятник». Это прозвище Годвин заслужил своим крючковатым носом. Он был человеком Старкада и стоял за спиной своего хозяина, когда мы переругивались над погребальным костром Ивара.

Мы сняли его с крюка — содрав еще плоти, что не имело значения, так как он вряд ли протянет долго, — и положили на пол. В прохладном и вонючем полумраке он вцепился ногтями единственной оставшейся руки в рукав Сигвата. Другая его рука была отрублена чуть ниже плеча и перетянута окровавленным поясом.

— Помоги мне, — прошептал он. Сигват отпрянул, как если бы его ткнули ножом, а все остальные забеспокоились. Брат Иоанн опустился на колени и затянул негромкую обрядовую песнь, отсылавшую Годвина к Белому Богу, а мы все собрались в этой пещере, где от вони свербело в носу, и стали слушать его историю, столь же суровую и печальную, как любая виса Скаллагримссона.

Сигват, посидев в молчании, внезапно поднялся и ушел наружу. Я не заметил этого тогда, чересчур поглощенный словами, что срывались с запекшихся губ Годвина.

Он состоял при Старкаде, значит, этот не ведавший устали пес тоже побывал здесь. Выходит, Мартин-монах прошел этой дорогой, и такой расклад судьбы заставил меня покачнуться. Норны прядут, как им заблагорассудится. Мы все жаждали убить Старкада, но сходились в том, что, несмотря на его козни, он — отличный охотничий пес, вполне достойный своей славы. Может, монаха слопали? Вряд ли, такой скользкий тип способен выбраться и из кипящего котла.

Стража копей, поведал Годвин голосом, тихим, как шелест крыльев мотылька, разбежалась, компаниями и поодиночке, а узники разломали оковы и освободились; к тому времени, конечно, они уже голодали.