В ночь накануне выступления к Масаде, покуда мухи и жуки с гудением носились возле костра, я сидел и слушал разговоры побратимов, наполовину не тут, но — Эйнар мог бы гордиться мною — все же внемлющий настроениям Братства.

Кто-то играл на дудке, скорее перебирал напевы. Финн пытался сделать скрипилиту из местной лепешки и спорил с Ботольвом насчет того, когда получит оставшийся выигрыш за свою правоту по поводу Ингера. Квасир и Хленни, которого прозвали Бримили — Тюлень, потому что он зачесывал назад волосы и мазал их пахучим маслом, — кидали тавлеи и ссорились: было уже слишком темно, чтобы видеть, как падают кости.

Клегги сидел заодно с Козленком возле Коротышки Элдгрима, одного из шести наших раненых, получившего рукоятью меча по виску; признаться, он был в наихудшем состоянии.

Поначалу казалось, что это просто удар по голове, и он встал, шатаясь и вытирая кровь, и даже усмехнулся. Однако час спустя схватился за живот и упал, свернувшись калачиком, и с тех пор так и лежал, дыша громко и натужно.

Я хотел оставить его здесь, вместе с Рыжим Ньялем и Торстейном Обжорой, — один ранен в ляжку, другой лишился двух пальцев на левой ноге. Надеюсь, за Коротышкой приглядят, и мы заберем его на обратном пути. Если вернемся, конечно. Козленок поднялся и пересел ко мне, весь в жире и по-прежнему жующий, — достойный наследник Финна. Побратимы сошлись на том, что прозвище подходит мальчишке как нельзя лучше — он постоянно что-нибудь грыз.

— Как ты? — спросил я. Он кивнул, судорожно проглатывая кусок во рту, чтобы ответить.

— Хорошо. Почти так же хорошо, как в Ларнаке.

— Погоди, вот попробуешь в Миклагарде, — сказал я, и он усмехнулся. А потом спросил:

— Коротышка умрет?

Я пожал плечами.

— Это ведомо Одину. Судя по храпу, он просто спит. Очухается к нашему возвращению.

Мальчик пожевал, потом сказал:

— Если он умрет, мы сами его вымоем. Без женщин?

Я моргнул, но признал, что так можно. Он счастливо улыбнулся.

— А в чем дело? — справился я. — По мне, Элдгрим даже после смерти будет падок до юбок.

Козленок наморщил нос. Он знал, о чем я говорю, но девочки были для него помехой, а женщины — еще хуже и всегда хотели его причесать.

— Они смеются, — сказал он. — Я слышал, как они мыли рыжего.

— Ну, — отозвался я, слушая вполуха, — он был врагом. — Быть может, подумалось мне, он гонял их по всей деревне и наверняка хотя бы одну завалил на спину.

Козленок понял, что я имею в виду, он теперь хорошо знал наши повадки. Но мальчик покачал головой, проглотил последний кусок scripilita и посмотрел на меня своими темными, как у кошки, глазами.

— Они смеялись, потому что у него не было… ну… — Он положил руку на свою промежность. — А у Коротышки есть член, Торговец?

Ночной воздух внезапно остыл, по спине поползли мурашки.

— Что? — Мальчик услышал, как изменился мой голос, поэтому насторожился. — Что там насчет Ингера? — Я не хотел его пугать, но Козленок насупился. Я перевел дыхание и улыбнулся. И повторил вопрос, уже мягче.

— Когда с него сняли одежду, члена под ней не было. Женщины смеялись и говорили, что он не мужчина. Ни ятр, ни члена.

Я молчал, облизывая пересохшие губы, а мысли скакали в голове, обгоняя одна другую.