Песчаная буря подкралась под покровом ночи с пересохших набатейских холмов, напоенная зноем пустыни Син, прокатившаяся над окрестностями Акабы.

Она сметала все на своем пути в длинной Вади-Араба, завывая, точно скопище джиннов, и накинулась на Соляную долину. Потом расправила могучие плечи, огибая дряхлые камни Моава и холмы Иудеи у Мертвого моря, где встала на дыбы, будто горячий жеребец, и обрушилась на Масаду.

Мгновенно стало нечем дышать, нас поволокло ветром, крутя так и этак, под громкий вой освобожденного Фенрира; солнце отказывалось всходить, рассвет не наступал.

Мы шатались, как пьяницы, цеплялись друг за друга, неслись вперед, когда щиты ловили ветер, словно паруса. Ползли на четвереньках, как собаки, и наконец укрылись в полуразрушенном здании, юркнули крысами в зияющие дыры в задней стене, попрятались за обломками. Что угодно, лишь бы уберечься от секущего ветра, полосовавшего наши тела до крови.

Там горели фонари и потрескивал костер, пламя отбрасывало длинные, причудливые тени. Мужчины у костра вскочили при нашем появлении, потрясенные вторжением шайки незваных гостей.

Они затараторили на греческом и арабском, но в ответ получили только грозный рык и лязг железа, и только тогда эти люди сообразили, что мы не друзья, а враги, и что сбылись их худшие опасения.

Схватка оказалась короткой и кровавой, ибо куда им было против нас. Восемь человек легли замертво, и всем было плевать, как громко они кричали, умирая, ведь никто не мог разобрать ни звука в пронзительном вое ветра. Всего один из них успел схватиться за меч — и немедленно умер.

Побратимы понемногу успокоились и присели у костра. Я огляделся, пнул угольки. Мы находились в просторном помещении с огромным камнем посредине — я узнал ромейский алтарь Христа.

Тут была одна-единственная дверь, надежно закрытая, пусть ветер наскакивал на нее резкими порывами. Песок сыпался внутрь по нашим следам сквозь дырки в задней стене, а костер потихоньку прогорал, отчего громадные тени на стенах диковинно выгибались.

— Ветер Тора, — пробормотал Квасир и улыбнулся. — Наш Орм сам прядет свою судьбу. Глядишь, старик Одноглазый нам подсобит, да и Громовержец не подкачал.

Побратимы принялись творить отводящие знаки, схватились за обереги, ведь этой ночью преграда между мирами истончилась, и неразумно упоминать о богах.

Всем известно, что судьба человека — ее прядут норны — не определена заранее, но может быть изменена. Эйнар верил в это, и, казалось, ему удалось перебороть трех сестер, но его хвастовство побудило норн спрясти новый узор — особенно Скульд, хозяйку того, что могло бы быть.

Во всяком случае, у меня были свои мысли по этому поводу. Один, если только я не принял старика Одноглазого за доброго дядюшку, ясно обозначил цель — ясно для меня, пусть и не для остальных. Я знал, что нам предстоит, и не мог заставить себя сказать другим.

Теперь, когда мы укрылись в этом пропахшем кровью месте, побратимы, озираясь по сторонам, облизывали губы и дивились вслух.

— Люди Великого Города сложили этот алтарь Христа, но до них Ирод держал тут рабов, — поведал Финн остальным. — Он был царем Иудеи.

— Да ну? — усомнился Хленни Бримили. — Я всегда думал, что Христос был царем Иудеи.

Финн пожал плечами:

— Кто их разберет? Говорят, девять сотен иудеев отражали тут осаду древних римлян, которые построили стену, что добраться до них.

Молчание. Мы все видели остатки этой стены. Как сказал Финн, будто Нос Мешком уперся своим носом в гору, но среди нас мало осталось тех, кто помнил старину Гейра, так что шутку не поняли.

— Они победили? — спросил Ботольв.

— Кто?

— Древние римляне.