— Угу, — отозвался Финн, но Квасир громко сплюнул.

— Здесь никто не погиб, как воин, — прорычал он. — Сирийская шлюха в Эн-Геди рассказала мне об этом месте, когда узнала, куда мы идем. Когда древние римляне поднялись наверх, то увидели, что им не с кем сражаться. Все иудеи убили себя: мужчины, женщины и дети.

Снова пала тишина, побратимы смущенно заерзали, будто опасаясь мести призраков этого места.

Я надел кольчугу, и мы стали ждать, наблюдая сквозь отверстия в задней стене, как ярится буря, как мечется пыль и тлеют угли в костре.

Было темно, я так и запомнил, свет исходил разве что от тех громадных, почерневших от времени груд серебра, и трон, на котором он сидел, выглядел огромным. Оковы, прежде удерживавшие Ильдико, свешивались с руки, но ее костей — или костей Хильд — нигде не было видно.

Только Эйнар на троне Атли, каким я впервые увидел его в Бьорнсхавене у Гудлейва, в толстом плаще с меховым воротником, ладонь на рукояти прямого меча, стоящего на острие, другая рука поглаживает усы.

Обрамленное волосами цвета воронова крыла, его лицо именно такое, каким я запомнил его при расставании, молочно-бледное, с желтизной на щеках, а глаза настолько запавшие, что мнятся черными ямами. Я вонзил в него свой меч, взяв выкуп кровью за убийство моего отца.

— Ты откроешь им то, что знаешь, — или они сами узнают.

Мое молчание послужило ответом, и он прибавил:

— Теперь ты знаешь цену Рунного Змея. — И свет отразился от его клинка, вспышка, другая, третья, ослепив меня…

Взошло солнце, ударило мне в глаза, и Финн оказался надо мной, колотя по моим рваным сапогам, — дескать, пора вставать. Все конечности затекли от сна в холодной кольчуге; я кое-как распрямился, и мы сгрудились у задней стены, присматриваясь к местности.

Когда луч солнца коснулся моего лица, вонзился копьем внутрь и словно окатил нас золотом, я обернулся и увидел побратимов, ожидающих в молчании, с лицами суровее мельничных жерновов.

Тогда я понял, ощутил инаковость всего происходящего, неизбежность того, что должно случиться, — и рассказал им, что нас проверяли и что те, кто здесь сейчас, в этом помещении, угодны Одину; они сочтены достойными клятвы в сердцах и на устах. Мы служим Одину, и путь домой будет непрерывной битвой. Проклятие Эйнара снято. Квасир хмыкнул, а я молчал, уповая, что хоть один окажется достаточно умен, чтобы сообразить, чего я не открыл. На мгновение мне почудилось, что это будет Квасир, но он пожал плечами. Усмешка Финна была свирепой, и он заговорил сквозь зубы, обращаясь к остальным:

— Крушители щитов и питатели орлов, молитесь Одину, берите щиты и оружие, потому что мы снова братья по крови, и это будет долгий и кровавый день.

Вдруг Ботольв оглянулся и спросил:

— А где Козленок?

И тут прозвучал рог — аль-Мисри напал на ворота.

От нас требовалось задержать их минут на двадцать, не больше. Мы сражались вдвое дольше и в конце концов очутились в окружении, в кольце щитов, едва переводящие дух, с окровавленными мечами и топорами, и те, кто был бос, спотыкались и скользили меньше тех, кто дрался в ошметках сапог.

Отменная сага для доброго скальда, но, как многие другие, она осталась несложенной. С тех пор я пытаюсь поведать ее, но безуспешно.

Помню только обрывки и отдельные картины, словно осколки разбитого зеркала, — вот Клегги бродит кругами, причитая, что потерял свой щит, и кровь хлещет из обрубка его руки. Вот араб пятится от меня, его зубы летят из пасти, точно расколотые напольные плитки.

И Финн, рубящий, колющий и подставляющий щит, вдруг замирает, пялится на человека, которого хотел убить, а тот огрызается и замахивается.