Всякое может случиться на Дороге китов.

2

После Старкадова появления в «Дельфине» мы перебрались на кнорр Радослава, «Волчок», отчасти чтобы не угодить в лапы стражи, а частью чтобы не терять времени даром, когда Коротышка предупредит нас, что Старкад уплывает.

С «Волчком» еще предстояло повозиться, чтобы он сумел выйти в море. Радослав по матери был славянин, а вот отец, готландский торговец, научил сына, как не погубить торговый кнорр вместимостью десять человек. В общем, Радослав загнал свой корабль в Юлианову гавань, и стоянка без команды обошлась ему весьма дешево — а потом он прослышал, что отряд доблестных варягов сидит без корабля, и, как он выразился, когда мы скрепили сделку рукопожатием, нас «змеиной волей влекло друг к другу».

Правда, глубокой воды он чурался и потому всякий раз, когда он отпускал какое-нибудь умное слово о повадках кораблей, Сигват ухмылялся и просил: «Ну-ка, поведай нам снова, как вышло, что на таком славном челне нет команды».

Радослав наверняка корил себя напропалую за то, что вообще однажды заговорил об этом, но послушно принимался вспоминать, как поцапался со своей христолюбивой командой, как напился, в горячке боя, кровавой влаги и отказался, храня верность Перуну, от монашеского очищения.

— «Волчок» у нас означает «маленький волк», «волчонок», — добавлял он. — Имя ему подходит, ибо он вполне может укусить при случае. А мое прозвище означает хищную рыбу с большими зубами. Я как она — коли вцеплюсь, рубите мне голову, чтобы я отпустил. — Он вздыхал и грустно качал головой: — Но христолюбивые греки разжали мне пасть и кинули на мели.

И все наше Братство неизменно покатывалось со смеху и топало ногами, радуясь передышке от изнурительного хождения с берега на борт с камнями на спине. Этими камнями мы уравновешивали посадку «Волчка».

Кнорр должен ровно сидеть в воде, это ведь не ловкий драккар, покоритель фьордов, который идет на веслах, когда пропадает ветер. Равновесие, как скажут вам все парусных дел мастера, для кнорра главное. Они одержимы этим равновесием, как карлики своим золотом, и тайна правильной осадки — этакая магия, какой, если им верить, владеют разве что эти мастера. Видели, как они перебирают круглые и гладкие балластные камни? Точно самоцветы.

Управлять кораблем легко, но даже прочесть греческое письмо, у которого такой вид, будто курица его лапой нацарапала, проще, чем понять тайный язык корабелов. Так что я обрадовался, когда брат Иоанн забрал меня у хмурого Гизура.

Маленький монах-ирландец был единственным, с кем я смел рассуждать о гибельности нашего предприятия, единственным, кто понимал, почему мне хочется, чтобы у нас по-прежнему не было корабля. Верующий в Тора пролил кровь и оскорбил последователей Христа, верно? А мой дар возник из ниоткуда, словно сам Громовержец наделил меня этим проклятием. Тор же, как всем ведомо, сын Одина.

Брат Иоанн кивнул, хотя и думал о своем.

— Неисповедимы пути Господни, — проговорил он, задумчиво поглядывая на Радослава, что таскал туда-сюда балластные камни. — Один грешит, а другому достается чудо.

Я улыбнулся. Мне нравился маленький священник, поэтому я не стал лукавить.

— Ты не клялся, как мы, брат Иоанн. Зачем тебе плыть с нами?

Он склонил голову набок и усмехнулся.

— Да как вы обойдетесь без меня на суше? — язвительно спросил он. — Или ты забыл, что я путник, йорсалавари? Я ходил паломником в Серкланд и все равно хочу попасть в Священный Город, постоять там, где когда-то распяли Христа.