Ему удалось выдавить улыбку, а в уголке глаза набухла слеза, яркая, как жемчуг. Лицо Козленка было таким бледным, что лиловые жилы смахивали на шрамы Коротышки Элдгрима.

— Я когда-нибудь снова увижу маму? — прошептал он.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова.

Коротышка спас положение, навис над Козленком своей иссеченной харей и оскалился в улыбке, какую он сам, верно, считал дружеской, но которая смахивала на оскал дурно вырезанного идола, намокшего под дождем.

— Я отвезу тебя домой, когда все будет сделано, — пообещал он, — потому что у твоей мамаши осталось мое тряпье. Отдыхай, бьярки, корабль плывет, чужие земли все ближе, там полно сладостей. А потом отправимся домой.

Козленок улыбнулся, смежил веки и заснул, его дыхание было чересчур хриплым для такой крохотной груди. Я сидел и размышлял обо всем в одиночестве, а побратимы снова расселись по скамьям и принялись грести…

Прочь от Валанта — и от Старкада и меча, который мы искали, хотя я знал, что он последует за нами, и допустил ошибку, сказав об этом, когда Радослав заявил, что Старкад не ведает, куда мы держим путь.

Я сказал и остальным, ощущая во рту горький привкус гривны ярла и слыша, будто наяву, смешок Эйнара.

— Он знает, — решительно сказал я, — потому что я поделился с Аринбьорном.

Глаза Радослава слегка расширились, потом он задумчиво кивнул. Я понял, что славянин сделал новую мысленную зарубку: Аринбьорн остался командовать «Волчком», и я поведал ему свой замысел на случай, если море нас разлучит.

Теперь Старкад заставит Аринбьорна рассказать все, что тот знает, и я не сомневался, что он сохранит добытые сведения при себе. Старкад приплыл с востока, значит, он, должно быть, проделал весь путь до Яффы, серкландской гавани, где чаще всего пристают Христовы паломники, идущие в Йорсалир; и он узнал, что я его обманул, ибо служитель Христа вроде Мартина не мог проскользнуть там незамеченным. Теперь он наверняка хочет освежевать меня заживо и добиться ответа, который, как он думал, есть у Орма Убийцы Медведя, — где Мартин.

В плеске воды под веслами я различил смех Эйнара и, чтобы прогнать эти омерзительные грезы, занял место на скамье: тяжелое весло быстро истребило все посторонние мысли. Сменяя друг друга, мы гребли полдня, а затем ветер подул с нужной стороны, — как раз когда я почувствовал, что едва могу разогнуться.

Когда другой занял мое место, я кое-как встал и отправился в дозор на нос, натянув кольчугу, которую забрал как свою долю на Патмосе. Она подошла. Моя старая кольчуга, которую я продал, чтобы мы могли пересечь Море Тьмы и попасть в Миклагард, сейчас была бы тесна в развернувшихся плечах, хоть и выковали ее на взрослого в Стратклайде. На мгновение мне привиделись капли дождя в мертвых глазах юнца, которого я убил в том краю.

Целую жизнь назад.

Наконец, после долгого ожидания, Сигват крикнул, что видит землю, а вскоре показался и какой-то корабль. Когда я подошел к нему, выяснилось, что корабль не один, и все забеспокоились и принялись высматривать чужаков.

— Греческие корабли, — сказал Сигват, тыча пальцем; ну да, с этими здоровенными витыми кормами никто не ошибется. Три корабля. Потом четыре. За ними просматривалась суша, поднимался в небо дым, и Гизур, хмурясь и заслоняя глаза ладонью, покачал головой.

— Нам прямо туда, — пробурчал он. — Селевкия, это точно.

— Тогда мы влипли, — отозвался Квасир, решив, что нас нагнали кипрские греки.

Я так не думал, вряд ли это корабли с Кипра. Скорее они идут из Миклагарда с пополнением для войска — значит, греки еще владеют Антиохией.