Ольвар поведал, что Скарпхеддину нужны новые люди, ибо многие погибли в стычках с арабами. Он прибавил, что потолкует с ярлом и отведет нас к нему.

Я заметил брата Иоанна. Перехватив мой взгляд, монах присел рядом.

— У нас есть раненые, — сказал он Ольвару. — Найдется, кому помочь?

Ольвар улыбнулся и кивнул.

— Чары Торхаллы никому не превзойти, — похвастался он. Брат Иоанн нахмурился, и, вдруг сообразив, что говорит со священником Христа, Ольвар побледнел и попятился. — Конечно, есть и римские священники.

— Я имел в виду целителя, — промолвил брат Иоанн сурово.

Ольвар пожал плечами.

— Это к грекам, у них есть хирургеоны, некоторые даже мусульмане. Будучи добрыми христианами, большинство из нас с ними не якшаются.

Брат Иоанн встал и пошел прочь, недовольно качая головой. Ольвар явно смутился, но потом оживился и предложил отвести меня к Скарпхеддину. Мы с Финном и братом Иоанном договорились, что Козленка осмотрит лекарь, а затем я пригласил с собой Радослава и Сигвата. Другим, я решил, лучше оставаться на берегу.

Дождило, но уже было тепло и становилось того теплее, когда мы тронулись в путь, вместе с целым шествием женщин, девушек и мужчин, несущих большие корзины, по-прежнему полные хлеба. Ольвар сказал, что так они поступают каждый день, их обязанность кормить войско.

Кроме того, он рассказал нам кое-что полезное о серкландцах.

— Они поклоняются пророку Магомету, — сказал он, — и каждому мужчине разрешено иметь четырех жен, если он в состоянии их обеспечить.

— Четыре женщины — это для меня, — хмыкнул Финн, — после такого-то похода.

— Служители Магомета, — уточнил Ольвар, — не пьют ни вина, ни пива, ни меда.

Квасир засмеялся, откинув голову, и другие присоединились к нему, ибо лицо Финна выражало всю глубину его душевных метаний: что важнее после морского перехода — женщины или выпивка.

Ольвар, смеясь, добавил:

— Я-то уверен, что древние боги не властны на этой земле, боги серкландцев и христиан тут сильнее. У серкландцев один бог, они называют его Аллахом. Христиане и иудеи тоже верят в единого бога, что сбивает с толку.

Я не сдержался и сказал ему и всем, кто меня слышал, что Всеотец повелевает этим миром, самыми глухими его уголками. Ольвару хватило совести покраснеть.

Суша покачивалась под ногами, как всегда бывает после морского плавания, и я то и дело спотыкался, но, по счастью, ни разу не упал, покуда мы шагали по каменистой пустоши с редким кустарником, над которой витал тяжелый запах прибитой дождем пыли. Отойдя совсем недалеко от берега, я уже заскучал по соленому морскому ветру. На гребне холма над селением я остановился и оглянулся, рассчитывая увидеть «Сохатого», но тот затерялся в скопище мачт.

Стало заметно жарче, хотя солнце едва проглядывало сквозь дымку, будто плескалось в рассоле, и мы вспотели в наших кожаных сапогах и шерстяных одеждах, вышагивая по пыльной зеленой местности, вдоль дороги, по которой в обе стороны двигались ослы, волы, повозки, люди в свободных балахонах до пят и солдаты в железе и коже.

Солнце начало клониться к дальнему окоему, когда мы наконец достигли вершины последнего холма перед Антиохией и увидели этот город. Скорее драгоценность из реликвария в лучах закатного солнца, или затейливое яство из тех, что продают в Миклагарде, сласть из сахара, красоту которой оттеняли черные горбатые холмы вдалеке и зеленые с золотом поля и пастбища внизу.

Когда мы добрались до моста через реку и главных городских ворот, очарование исчезло, на белых стенах проступили хорошо мне знакомые черные пятна ожогов. Запряженные волами повозки и ослы вереницей тянулись нам навстречу, а несколько курганов неподалеку обозначали братские могилы — верно, могилы врагов, так как их вершины были пусты: ни часовни, ни просто креста.