И той ночью, когда пал густой туман, а у костров пели наши северные песни, я поцеловал ее в мягкие губы, в уединенном местечке на берегу реки.

Той ночью она тяжело дышала, стонала и извивалась подо мной, приговаривала, что нельзя терять голову, — а потом стиснула мой уд в руке, будто топорище, и дернула несколько раз, как если бы взялась доить козу; и я задохнулся, затрясся, как бешеный заяц, и опустошил себя.

У меня давно никого не было, прошептал я, а она усмехнулась и сказала, что это и к лучшему; но, покуда она наставляла меня, словно мать, нижняя половина ее тела продолжала прижиматься ко мне, а когда я опустил руку вниз, она направила мои пальцы и застонала.

После этого она словно обернулась стонущей женщиной-змеей, а затем вдруг обмякла, раскинулась, улыбнулась мне — щеки разрумянились, глаза сверкают, лицо блестит от пота. Потом резко откинула прядь волос с лица и выдохнула:

— Милый… Было чудесно.

— Могло быть и лучше, — не согласился я, погружаясь в эти глаза, отчаянно цепляясь за то, что они сулили. За любовь, которую я когда-то ощущал к обреченной Хильд, за краткий миг, за мимолетное счастье. Меня захлестнули грезы.

— Как скажешь, — отозвалась она, — но, по мне, все и так было хорошо.

— Когда мы поженимся, я тебе докажу, — произнес я, удивляясь сам себе. Не знаю, какого ответа я ожидал, но Свала заставила меня заморгать — она рассмеялась.

— Нет, — сказала она. — Не думай об этом. Ничего не выйдет.

— Почему? Я тебе не гожусь?

Она показала мне язычок и снова улыбнулась.

— Ты у нас ярл и воин. Это достойно. Но, пожалуй, тебе придется убить не только медведя, чтобы заполучить меня.

Она потешалась надо мной, однако я был уже не так молод, как когда впервые взошел на корабль Эйнара. Я не злился, нет, но задался вопросом, почему она так себя ведет; впрочем, вслух ничего говорить не стал, ведь Свала — сокровище, столь же редкое и недостижимое, как клад Атли.

Она между тем не желала отвлекаться и вновь принялась направлять мою руку. Но вопреки всей ее настойчивости, понадобились бы хитроумные механики Миклагарда, чтобы взять эту цитадель приступом, — а я остался обезоруженным.

Позднее, слушая вопли нориев и ощущая, как ветерок обдувает мне щеки, я подумал, что эта ночь одна из лучших в моей жизни, ибо о таком я и не мечтал никогда; сладкая, как сон, хотя обычно мои сны полны мертвецов.

Мне следовало знать, конечно, что Один спит, как говорится, с открытым глазом, выжидая случая досадить человеку. Так произошло и в тот раз — а приближение беды возвестил стяг с зловещей черной птицей.

Мы со Свалой расстались, едва небо мазнули первые проблески рассвета, а потом, когда я ел вместе с остальными побратимами у костра, она подошла к нам, будто ничего и не было.

Сверкнув улыбкой, девушка протянула мне что-то белое, а я внезапно сообразил, что побратимы поглядывают то на нее, то на меня. Коротышка Элдгрим подтолкнул Сигвата и что-то прошептал; хорошо, наверное, что я не слышу.

— Все восхваляют вашу доблесть, — сказала Свала, и голос ее был звонок и чист, как свежевыпавший снег. — Но вам кое-чего недостает. Вот, держите. — Она развернула полотно, и нам явился белый стяг с вышитым на нем черным вороном.

— Хейя! — воскликнул Финн. Другие повставали, вытирая жирные пальцы о бороды и рубахи, чтобы пощупать ткань.

Я с запинкой поблагодарил, а Свала вновь улыбнулась, ярче прежнего.

— Вам понадобится длинное древко, — сказала она лукаво, глядя мне в глаза.