Командир самого многочисленного и могучего войска на свете остановился, перекинулся словечком с нашим таксиархом, потом развернулся и поскакал обратно, а крики «Тидей!» прокатывались волной по рядам, когда он проезжал мимо.

— Какой, на хрен, Тидей? — проворчал Квасир. Брат Иоанн подался вперед, его глаза покраснели от пыли.

— Это древний герой, который сразил в одиночку пятьдесят врагов, по словам Гомера.

— А этот Гомер не говорил, что врет как сивый мерин?

— Придержи язык, не то и другого глаза лишишься.

В этот миг Сигват выступил из строя и поднял руку; ворон расправил крылья, вцепился когтями в запястье хозяина, взъерошил перья, разинул клюв и прокаркал, совершенно отчетливо: «Берегись!»

Мы разинули рты. Ворон вскинул голову и повторил это же слово. А затем добавил: «Один!» — и полетел куда-то в сторону, когда Сигват подбросил его в воздух.

— Враги близко, — сказал Сигват, увидел наши изумленные лица и усмехнулся: — Чего вылупились? Разве вы не знали, что вороны умеют говорить?

Речь птицы словно поразила нас немотой, да и не было времени обсудить случившееся. Ботольв, за спиной которого пристроился брат Иоанн, в слишком большом для него шлеме, развязал вышитый Свалой стяг, и полотнище едва плеснулось на обжигавшем, словно огонь, ветру, когда, как и посулил Сигват, показался враг.

Всадники справа от нас исчезли в клубах пыли, мы видели только размытые очертания, тени в полумраке, кружившие, точно стая волков; не разобрать, наши это или не наши.

— Узнаем достаточно скоро, — ответил Квасир, когда я сказал это вслух, и прокашлялся, очищая горло от пыли. — Если кинутся на нас, как оголтелые, значит, враги.

Мы стиснули щиты и замерли, пот стекал по лицам, рукояти мечей сделались липкими и скользкими. Мы ждали, дышали тяжело, как уморенные псы, и я послал брата Иоанна за мехами с водой в задний ряд. Мы хлебали горячую и солоноватую воду так, будто это был набид.

Время шло, пыль клубилась. Слышался непрерывный низкий гул, нарушаемый взвизгами вражеских труб и рокотом барабанов с обеих сторон. Я различал хриплое дыхание Шкуродера и ощущал плечом крепкое плечо Финна. Позади раздался такой звук, словно великан рвет пополам свой плащ: это лучники выпустили тучу стрел в цель, невидимую для нас.

Впереди метались «зайцы», точно повторяя повадки своих тезок; они отступали, мчались со всех ног, сжимая в руках пустые кожаные колпаки. Большинство нас оббежало, но некоторые кинулись напролом, отчаянно взбивая пыль своими сандалиями, рванулись прямиком на наши щиты, будто в запертую дверь.

Мы и не подумали разомкнуть строй, и тогда они поспешно шарахнулись вбок, а кое-кто даже упал наземь и пополз, норовя пробраться под ногами и не обращая внимания на пинки, которыми их награждали.

Внезапно появились люди в длинных балахонах, взвились черные знамена, засверкали копья — пехотинцы-дайлами решили попытать удачу.

Они ломились в середину строя, отовсюду в них летели стрелы и дротики, и они смахивали на одержимых в своих черных одеяниях, перемазанные кровью, слизью и пылью, и все орали: «Илля-лала-акбар!»

Мы уперлись, они наткнулись на стену щитов и полегли почти все, когда дорвались до наших мечей. Кучка из пяти или шести арабов врезалась в нас, тыча копьями и завывая. Я полоснул по чернобородому лицу, ощутил, как клинок вонзился в плоть, услышал крик. Увидел промелькнувший мимо наконечник копья, заметил, как он вонзился под тюрбан, прямо в ухо, и араб вскрикнул и повалился навзничь.

Они полегли все, и, взревев в едином порыве, северная стена щитов устремилась вперед. Я бежал с краю, кося глазом на Финна с Квасиром, что выли, точно волки, заметил Ботольва за своей спиной, тушу с высоко поднятым стягом в руке и огненно-рыжей гривой.