Думаю, другие мои братья все знали с самого начала, но молчали, не желая нарушить свой идиотский мужской «кодекс чести». Младшая сестричка тогда только родилась и еще совсем ничего не понимала. Папа, когда узнал, исколошматил брата до синяков, но от этого, пожалуй, стало только хуже.

Он не перестал меня лапать, а если не приходил ко мне в спальню, так поглядывал на меня искоса, словно подначивал: «А ну попробуй что-нибудь сделать». Мать и младшие братья замолкали, когда я входила в комнату, и разглядывали меня, как мерзкую букашку. Мать только тогда и заговаривала со мной, когда ей что-нибудь было от меня надо, а в таких случаях просто отдавала приказ. Если я не бросалась со всех ног его исполнять, получала порку.

Думаю, папа сначала хотел как-то помочь мне, но в конечном счете оказался не лучше матери. Я по глазам видела, что и он винит во всем меня. Он держался на расстоянии, никогда не подпускал меня к себе, не давал почувствовать, что я нормальная.

Это он заставил меня пойти к психиатру. Мне пришлось пойти и сидеть у него в кабинете, совсем одной – маленькая девочка в большом кожаном кресле. Психиатр склонялся ко мне через стол: сплошные улыбочки и липкое понимание – и старался меня разговорить, но я ничего ему не сказала. Я ему не верила. Я уже научилась не верить мужчинам. И женщинам тоже не верила – спасибо матери. Та послала меня на исповедь, как будто тот же Бог, который позволял брату насиловать меня, теперь должен был все уладить, стоило только признаться, что это я его первая соблазнила.

Разве ребенку можно так жить?

Простите меня, Отец, я согрешила. Я позволила брату…

Джилли отложила портрет, когда ее гостья зашевелилась. Она свесила ноги с подоконника, так что пятки постукивали по стене, а носки чуть касались пола, и смахнула со лба непокорную прядь волос, оставив на виске угольную полоску.

Маленькая, тоненькая, с личиком феи и шапкой курчавых черных волос, она выглядела не многим старше лежащей на кровати девочки. Джинсы и мягкие тапочки, темная футболка и просторный оранжевый халат только добавляли ей молодости и хрупкости. Но ей было далеко за тридцать, детство осталось позади: она годилась Энни в матери.

– Что вы делаете? – спросила Энни, сев на кровати и закутавшись в простыню.

– Набросала твой портрет, пока ты спала. Надеюсь, ты не против?

– Можно посмотреть?

Джилли передала ей листок и смотрела, как Энни разглядывает набросок. У нее за спиной к черно-белому бродяге присоединились еще двое. Один – старый разбойник с рваным ухом и ребрами, торчащими даже через свалявшуюся шерсть. Другой принадлежал соседу снизу: этот совершал свой утренний обход.

– Я у вас получилась лучше, чем на самом деле, – сказала наконец Энни.

Джилли покачала головой:

– Я рисовала то, что было.

– Ну да!

Джилли не стала тратить слов на возражения. Разговорам о самооценке конца не будет.

– Вы этим на жизнь зарабатываете? – спросила Энни.

– В основном. Еще прирабатываю официанткой.

– Все лучше, чем шлюхой, да?

Она вызывающе взглянула на Джилли, ожидая реакции.

Джилли просто пожала плечами.

– Расскажи, – сказала она.

Энни долго молчала, с непонятным выражением разглядывая свой портрет, а потом снова подняла взгляд на Джилли.

– Я про вас слышала, – сказала она, – на улице. Похоже, вас все знают. Говорят… – Голос у нее сорвался.

Джилли улыбнулась:

– Что говорят?

– Ну, всякое.