Воздух мало не жёг лёгкие и я уже потихоньку жалела, что не осталась у прохладного печного бока перебирать малину. Ну или хотя бы не догадалась взять с собой флягу с водой. Дорога криво ложилась между домами, босые ступни увязали в лёгкой пыли, как в пуховой перине, а из-под пяток клубились маленькие тучки, ещё долго после меня не желавшие успокаиваться и превращаться в земную твердь. Я завернула за околицу, не желая делать крюк, побежала прямо через луг и тоскливо заойкала, напарываясь на стерню: сено успели собрать в стоги, но свежая трава не выросла, продолжая укоризненно колоть пятки острыми носиками.

От саженки шёл лёгкий душок, больше милый деревенскому сердцу, чем неприятный.

— Хей, пучеглазые! — я радостно скатилась по склону к самой воде, застав мальчишек врасплох.

— От такой же слышим! — обиделся Петька.

— Мы уж решили, ты струсила, — прищурился Гринька, — в прошлом-то году тёть Глаша мало не за руку тебя поймала.

— Ой-ой! Можно подумать, это она за мной гналась! Тебя ж, дурака, выручить старалась!

— И ничего и не старалась… Я, может, и сам бы утёк…

Надо сказать, мои мальчишки были хороши: Петька — высокий, статный красавец. Сестра не раз говорила, что через год-другой у него от девок отбою не будет — таких русоволосых широкоплечих богатырей ещё поискать надо. А что глуповат малость, так то в хозяйстве даже пользительно. Гринька же был приземист и крепок, но мне казался даже симпатичнее друга — ничуть не похожий на девчонку, в отличие от Петьки, он уже сейчас гордился парой волос, курчавящихся из подбородка, и напоминал бодучего бычка, из которого вскорости мог получиться как племенной бык — радость любой хозяйки, так и сытный ужин — тоже, в общем-то, неплохо. Но, как и всякий бодучий мальчишка, он не упускал возможности позадирать окружающих.

Петька по праву старшенства прекратил перебранку:

— Ша! Глаша на днях пса взяла. Я поглядел — злобный.

— Как хозяйка! — хихикнула я.

— Куда уж ему! — поддакнул Гринька.

— Злой ли нет, не так важно. Всё одно на цепи наверняка, — заключил Петька. — Но лай поднимет в любом случае.

Гринька заметно взгрустнул. Одно дело озорничать безнаказанно, совсем другое — рисковать получить реальных тумаков.

— Да вы чего? — я искренне недоумевала, чего это мальчишки поскучнели. Ну собака. Эка невидаль! Да у каждого во дворе кобель, а то и два бегают. Не бояться ж теперь из дому нос высунуть, — отломим ему краюху, погладим. Всё ж тварь живая.

— Живая — это да. А тварь — так вообще точно, — подтвердил Гринька. — Я мимо прошмыгнул, как мышка, он как зарычит!

— Так ты небось палкой в забор барабанил, вот он и дёрнулся! — рассмеялась я. — К ним же лаской надо!

— Лаской. Тьфу, девчонка, — Гринька подбоченился, стараясь выглядеть серьёзнее, явно копируя движения отца, сурового деревенского головы, провёл пока ещё хилой ладошкой сверху вниз по воздуху. — Палкой его и дёру. Забьётся в будку, даже не вякнет.

— Так, изуверы! Животину обижать не дам!

— Что, трусишь?

— Да за вас, оболтусов, волнуюсь. Ещё руку кому-нибудь оттяпает, воплей будет! С псиной я разберусь, чего уж там.