Что ж, раз прятал, значит, надо было. Значит, не хотел вспоминать. А раз так, то и беспокоиться не о чем, и без потерянных файлов хватает забот.

Князь вернул ему только память о событиях, никто не смог бы вернуть памяти о восприятии этих событий. Тут следовало набраться терпения и ждать. Просто ждать. Напоминая себе, что люди вокруг имеют значение, что за именами и лицами кроются взаимоотношения, что рано или поздно равнодушное недоумение тем, что все эти… смертные претендуют на его внимание, сменится тем, что было раньше.

А что было раньше?

Блудница прекрасно слушалась его, по‑прежнему была легка и подвижна, и управлять машиной оставалось удовольствием, но… «управлять». Блудница не слушаться должна, а летать вместе со своим пилотом.

Как раньше.

«Раньше» стало понятием недостижимым и непостижимым.

Как это было? Как получалось довериться Блуднице настолько, что его тело и душа сливались с корпусом и душой машины? Зверь пробовал. И костенел в кресле. Пальцы сводило на кнопках. Что‑то внутри сжималось в стальной холодный шар.

Это было неправильно. Но это казалось разумным.

Мир уходил из‑под ног.

Днем – знакомые лица, знакомые голоса, знакомое небо, в котором проносятся знакомые машины.

Знакомое, знакомое, знакомое…

Чужое.

Своим не становилось.

Ночью – обморочный ужас. Предчувствие беды. И по утрам руки дрожали. Так бывает, когда проходит очень сильная боль. Сменяется слабостью.

Стреляй первым. Всегда – первым, или выстрелят в тебя. Зверь стал Зверем и не мог измениться. Хотел? Может быть. Какая‑то часть его пыталась вернуться к прежнему ощущению мира, а какая‑то противилась этому. И душу швыряло от одного к другому, и приходилось оставаться строго посередине, дабы не допустить опасного крена.

Ровные отношения. Ровное безразличие. Ровная ярость в ответ на привычные шутки.

Главное – сдержанность.

И постепенно что‑то стало возвращаться.

Летал над водой, над морем, под звездным небом. Темнота и пустота окружали сверху и снизу. В темноте и пустоте было безопасно. Совсем. Блудница вспарывала неподатливый воздух и радовалась скорости. Полету без препятствий…

Радовалась.

Когда Зверь понял, что снова слышит машину, он едва не взвыл от счастья на зимнее небо. И руки срослись с ожившими под пальцами кнопками, а душа мягко, привычно вобрала в себя душу и разум Блудницы.

И снова одна душа на двоих. Две – слитые воедино. И не тьма и пустота вокруг. Не подсвеченное звездами Ничто, а заполненное жизнью небо. Он закрывал глаза и продолжал видеть.

Океан внизу.

Спускаться ниже, ниже, ниже…

Холодные гребни волн разбрасывают брызги, и капли оседают на фюзеляже.

Можно ли почувствовать их? Может ли чувствовать эти капли металл?

Нет.

Может ли чувствовать человек, заключенный в металлическую капсулу?

Нет.

Но вместе, когда чувства машины и человека, металла и плоти сливаются воедино… Да!

И вот они холодные брызги на корпусе. Вот она близость невидимой воды. Вот она бездонность просторного неба. И прихотливо изрезанные каньоны. И черные пещеры. И частоколы сосен. И громады спящих домов.

Одна душа на двоих. Две – слитые воедино.

Жизнь налаживалась.

Старые контакты обрывались с жалобным стоном гитарных струн. Люди не были опасны – это‑то он понимал. Но вот верить, как раньше, не мог.