Молчи. Кричи безмолвно, когти в ладони вонзая, чтобы кровь, чтобы этой болью ту, большую, страшную, задавить хоть на секунду.

«За что? Боги… Сначала сын, теперь – внук…»

Молчи.

– Продолжайте работать. Я вернусь позже.

И чтобы не исчезать у всех на глазах – вежливость, спокойствие – по узким лестницам во двор, на ходу меняя личину. Князь? Какой князь? Ах, князь Радзимский! Так шляться где‑то изволит, кто ж за ним усмотрит, за князем‑то?

И уже на крыльце увидел, как спикировал с небес прямо на заснеженный людный двор бесцветный болид. Выпрыгнул на землю, ловко и гибко, черноглазый, сероволосый, мрачный. Огляделся, людей не видя – плевать он хотел на людей, искал глазами одного‑единственного, чуял, что здесь, рядом, но увидеть не мог.

Личина.

– Ты здесь зачем? – недовольно спросил Эльрик, подходя вплотную. Посмотрел в огромные, диковатого разреза глаза. – Уже знаешь?

– Значит, правда.

Эльрик кивнул, глядя на будничную суету вокруг.

Молчал.

Этому летучему вообще не следовало здесь появляться. Война закончилась, а в мирное время среди людей ему места нет. Сейчас никто не тронет. Сегодня, завтра, может, даже с неделю он будет в безопасности. Пока помнят, как он воевал, пока не вспоминают, кто он и чем страшен. Но лучше не ждать, пока вспомнят. Лучше убраться прямо сейчас. Иначе – убьют.

Он знал это.

Знал, но почувствовал смерть Эрика, смерть старогвардейцев и вот прилетел, примчался из‑за океана с другого материка. Явился сюда с отчаянной и бессмысленной надеждой: вдруг ошибся. Подвело чутье. Вдруг это мара, морок, обман…

Глупый зверь. Хищный, злой, неприкаянный.

– Возвращайся, – сказал Князь. – Ты им уже ничем не поможешь.

– Я прилетел не из‑за них. – Его искренность, как всегда, обезоруживает. Выбивает опору из‑под ног. – Я из‑за тебя прилетел, Эльрик. Ты же рехнешься, если меня рядом не будет.

Свернуть ему шею за наглость – дело на доли секунды. Но он ведь даже не рассматривает такую возможность. Бестрепетно берет за руку, прижимается лбом к тыльной стороне ладони и закрывает глаза.

Упыреныш. Живой, безбашенный громоотвод, тезка тому – яростному и слепому – что ворочается в груди, рвет когтями сердце в поисках выхода и успокаивается, недовольно ворча, когда черноглазый летун вытягивает из него силы, и злость, и волю к жизни.

Мальчик, ты хоть знаешь, что сумел усмирить?

И, как будто отвечая на незаданный вопрос, зрачки в черных глазах превращаются в вертикальные щели – сдвоенные оконца в ад:

– Я предоставляю мертвым погребать своих мертвецов.[15] А ты этого не умеешь.

Они стояли под пронизывающими порывами ветра. Посреди людного двора – наедине. Движение мира замедлилось, неслышное за прозрачной стеной разделенных на двоих мыслей.

– Тебе нужно пополнить запас посмертных даров?

– Да.

– И я так понимаю, не за счет тех, кто охотится на тебя?

– Да.

– Ближайшие пару месяцев я сам собираюсь посвятить чему‑то в этом роде. – Эльрик подергал висящую в левом ухе серьгу. – Думаю, будет лучше, если мы поработаем вместе. Мне не помешает поддержка с воздуха.

– Убивать вместе с тобой?

– Драться вместе со мной. – И улыбка, страшноватая такая. – Геррс арро хиссн.[16] Или ты полагаешь, Волк, я постесняюсь сказать о тебе «несс х'геррсе арро»?[17]

Зверь провел ладонью по фюзеляжу Блудницы, смахивая невидимые снежинки.