Ему не следовало упоминать имя прежнего хана. Он сделал ошибку. Многие потупили головы при этом имени, и Илак побагровел от злости. Ему вдруг показалось недостаточным просто снести Тэмучжину голову, и он убрал меч в ножны.

— Привяжите его к лошади, — буркнул он. — Проволоките, пока с него шкура не слезет, а после швырните в яму. Может, я убью его завтра.

И стал наблюдать за тем, как Толуй подводит карего жеребца и привязывает к седлу длинную веревку. Толпа расступилась и загалдела в возбуждении, предвкушая необычную забаву. Когда связанные руки захлестнули веревкой, Тэмучжин обратил на миг взгляд светло-желтых глаз в сторону Илака и плюнул. Тот расплылся в ухмылке.

Толуй обернулся, сидя в седле. На его лице смешались злоба и самодовольство.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он.

— Посмотрим, — отозвался Тэмучжин, облизывая потрескавшиеся губы.

Подмышки взмокли от пота. Ему хватило мужества стоя ждать удара меча. Но мысль, что его разорвут в клочья, волоча за лошадью, была невыносима.

Тэмучжин попытался было собраться с духом, но Толуй уже ударил коня пятками и испустил дикий вопль. Веревка резко натянулась, и Тэмучжина рвануло вперед. Он был вынужден бежать, спотыкаясь на ослабевших ногах. Толуй же мчался, наслаждаясь властью. И вскоре сын Есугэя рухнул на землю.

Когда Толуй вернулся в улус, Тэмучжин бессильно волочился за конем. На нем живого места не было. Одежда превратилась в жалкие лохмотья, трепетавшие на ветру. Толуй обрезал веревку, и Тэмучжин без чувств повалился на землю. Руки его почернели, рот раскрылся, с губ сползала кровавая слюна — он прокусил язык. Тэмучжин увидел бледное окаменевшее лицо Басана, стоявшего на пороге юрты.

Илак вышел приветствовать Толуя, бросив довольный взгляд на жалкое подобие человека, которого когда-то считал значительным. Он был рад, что все не закончилось слишком быстро. От принятого решения даже шаг его стал легче, словно с плеч упала тяжесть. Он и правда был в лучшем расположении духа, даже сдавил Толуя в подобии борцовской хватки прежде, чем тот швырнул Тэмучжина в яму и опустил решетку.

Едва осознавая, где он и почему здесь, Тэмучжин сидел в ледяной грязи. Он нашел в нечистотах зуб, похожий на человеческий, взял его и стал рассматривать. Он не знал, сколько просидел, глядя на него. Может, он уснул, но не был в этом уверен. Боль и отчаяние иссушили его до той степени, когда человек уже не может понять, спит он или бодрствует. Ныли кости, лицо так распухло, что он с трудом мог приоткрыть один глаз. Второй был закрыт спекшейся кровью, и Тэмучжин боялся прикоснуться к нему. Он вообще не хотел шевелиться, чтобы снова не почувствовать боль от бесчисленных порезов и ушибов. Никогда в жизни он не ощущал себя таким разбитым, и единственное, на что его хватало, — не расплакаться и не завыть. Тэмучжин молчал, обнаружив в себе такую силу воли, о которой прежде и не подозревал. Она закалилась в горниле ненависти, и он был рад, что его внутренний стержень не согнулся. Он укреплял его, поняв, что только так может остаться в живых.

— Где отец мой? Где племя мое? — шептал Тэмучжин с искаженным от горя лицом.

Он жаждал вернуться к Волкам, но им нет до него дела. Трудно отбросить последние лохмотья детства, трудно отказаться от общей, связующей их истории. Он вспомнил простую доброту Хорхуза и его семьи, когда сыновья Есугэя были так одиноки. Бесконечно долго просидел Тэмучжин, привалившись к земляной стене, и мысли его ползли медленно, как плывущий по реке лед.

Что-то заскрежетало у него над головой, и он в страхе поднял голову, очнувшись, словно ото сна. Недремлющая часть его сознания уловила тень на дне ямы. Тэмучжин поднял затуманенный взгляд и с тупым изумлением увидел, что решетки нет. Звезды свободно светили ему, а он мог только смотреть на них, не в силах понять, что происходит.