|
– Этот юноша был твоим другом? – спросила Ребекка, сдерживая навернувшиеся слезы. – Эдуарде был младшим братом Марии. Когда его убили, ему было всего лишь семнадцать лет. Ребекка всмотрелась в лицо юноши, узнавая в нем черты самой Марии, которую она видела на портрете. – Ты говорил, что Марию убили французы. Она тоже была расстреляна? – Нет. – Кеннет закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога боли. – Когда нибудь я напишу сцену ее смерти. Может, тогда кошмары отпустят меня. – Кеннет снова открыл глаза. – Это ты научила меня переносить на холст мою боль, и за это я у тебя в неоплатном долгу. Ребекка отвернулась. Воздух комнаты был насыщен чувствами. Глаза Кеннета согревали ее своим теплом, и это могло привести к опасным последствиям. – Ты мне ничего не должен, Кеннет. От нашей дружбы я получила даже больше. Было заметно, что Кеннет тоже боится переступить опасную черту. – Я знаю, срок представления картин на выставку в Королевской академии искусств истекает завтра. Куда они потом идут? – Они поступают в отборочную комиссию, состоящую из нескольких академиков. Комиссия решает, какие картины принять. Обычно они отбирают около тысячи картин. Конечно, картины таких художников, как отец, дядя Джордж и лорд Фрейзер, никогда не проходят комиссию. Они сами академики и известные художники. – Так они академики? Я этого не знал. – Дядя Джордж – академик. Фрейзер – младший член академии. Подозреваю, что ему очень бы хотелось стать академиком, но просить не позволяет гордость. – Не такой уж у него особый талант, чтобы очень гордиться, – сухо заметил Кеннет. – Как мы узнаем, что наши картины приняты? Они пошлют нам извещения? – Это было бы слишком просто. Художники сами направляются в академию и узнают у служителя о судьбе своих работ. Там образовывается большая очередь, а служитель всегда с удовольствием говорит «нет». Это так унизительно. Кеннет поморщился. – Теперь я знаю, что меня ждет. – Если ты получишь отказ, это еще не значит, что твои картины не достойны восхищения. – Получив такие высокие оценки от тебя и твоего отца, я смогу легко пережить отказ академиков. Глаза Кеннета продолжали излучать тепло, и сердце Ребекки дрогнуло. Она снова вспомнила ночь их любви. Волнуясь, она не могла стоять на месте и принялась мерить шагами маленькую комнату. – О принятии своих работ художники узнают накануне открытия выставки, и тогда они могут подправить картины, покрыть их лаком. – Ребекка улыбнулась. – Известен случай, когда мистер Тернер практически переписал свое полотно, сделав его еще более прекрасным. – Как им удается разместить эту тысячу картин? – Они висят очень тесно, почти соприкасаясь рамами. Главный выставочный зал достаточно вместителен, и все же места мало. Многие картины висят под потолком, и их трудно разглядеть. Такие картины называют «потолочными». И все же это лучше, чем ничего, хотя такое размещение не способствует дальнейшей карьере художника. – Очевидно, принятие картины на выставку – это только самое первое препятствие на пути к признанию. За ним идет целая череда других преград, – с улыбкой заметил Кеннет. – Мне странно, что я так свободно рассуждаю о живописи и выставке. Еще три месяца назад я об этом и мечтать не смел. Я родился в семье землевладельца и собирался стать им, но вместо этого стал солдатом. Теперь я становлюсь художником. Ребекка посмотрела на его мужественное лицо и богатырское тело. Самый настоящий корсар. Возможно, он и не мечта каждой женщины, но уж ее то – наверняка. Чувствуя, что ей надо поскорее убираться, Ребекка направилась к двери и взялась за ручку. – Твоя любовь к рисованию незаметно привела тебя к настоящей живописи, Кеннет. |
