— Других мужчин! — процедил он, и его лицо почти коснулось ее. — Да, дорогая Шани, ты попала в точку! Только взгляни на другого, и я убью тебя — поняла? Ты моя, усвой это раз и навсегда! Пеняй на себя, если вдруг забудешь об этом! — его губы коснулись ее рта, будто требовали от нее взаимности, невзирая на то, что чувствует она.

Девушка не сопротивлялась, и, похоже, ее мягкая покорность и тихие слезы страха оказали на него больший эффект, нежели упоминание о других мужчинах. Хватка его сделалась слабее, и она подумала, как только эти руки могут быть руками хирурга, спасающими людские жизни. Поцелуй его тоже стал нежнее и мягче, и когда она в конце концов опять смогла говорить, то с надеждой прошептала:

— Может, все-таки завтра?

И снова получила отказ…

— Побыв со мной этой ночью, ты больше не захочешь уйти, обещаю, — повторил он, и она ответила, глядя на него в упор, и взгляд этот выражал все презрение, которое она испытывала к нему:

— Для тебя это единственный способ удержать меня, не так ли? Сначала вынудил меня стать твоей женой, а теперь решил использовать единственный доступный тебе метод, чтобы удержать меня. Скажи только, что за удовольствие ты при этом получишь? По-настоящему я никогда не стану твоей.

Теперь в глазах мужа она прочла некоторую озадаченность. Шани не приходило в голову, что смысл его слов она могла истолковать неверно.

— Что ты имеешь в виду? — мягко спросил он.

Шани имела в виду то, что слышала от женщины, вышедшей за грека. Греки открыто и сразу говорили о «делании детей». Она дала пояснение прежде, чем успела обдумать свой ответ, повторив слова того грека, сказанные им в день свадьбы. Однако очень скоро она замолчала и отшатнулась, на сей раз из-за того, что пару минут назад пылавшие яростью глаза Андреаса теперь стали ледяными, как два крошечных айсберга.

— Я не говорю на «плохом английском», — холодно сообщил он. — Мне кажется, мой язык достаточно внятен, а я ничего такого не говорил. Чтобы удержать рядом женщину, данный метод мне не требуется.

Шани опустила глаза, понимая, что ошиблась. Сложилась странная ситуация, когда даже упрек этого человека оказался справедливым и оправданным — удивительно, но ей стало стыдно.

— Так ты не об этом, — пробормотала она, думая, что еще добавить, потому как безмолвие лишь нагнетало обстановку, а чувство смущения при этом росло.

Андреас нетерпеливо пожал плечами:

— Если, однако, ты думаешь так — дело твое; думаю, позднее ты изменишь свое мнение.

Изменит мнение? Что он имел в виду? Почему он говорит загадками? Что еще могла означать его фраза о том, что, проведя с ним сегодняшнюю ночь, она останется с ним навсегда?

Она затихла, и некоторое время спустя он спросил ее, собирается ли она провести так остаток ночи. Похоже, что выхода у нее не было, и, снимая ночную рубашку и нижнее белье, она все время ожидала, что Андреас отпустит какое-нибудь шутливое замечание по поводу ее действий. Но он не говорил ничего, и когда она повернулась в его сторону, то увидела, что его в комнате уже нет. Дверь его спальни не была заперта, а только прикрыта. И тут промелькнула безумная мысль. Мысль, подогреваемая страхом. То, что должно было сейчас произойти, она не выдержит. Взгляд ее с опаской перемещался с двери между двумя комнатами на ту, что вела в коридор, и обратно. Есть ли у нее время, чтобы снова наспех одеться? Куда ей бежать? К тете Люси! Старая дева, ненавидящая мужчин.