— Начинаются каникулы, — сказал Модзи.

Наконец машина остановилась. Рядом стояли два дома. В глубине одного, похожего на старый склад, громоздились ящики с бутылками кока-колы, сигаретами. За прилавком курил высокий болезненный мужчина, а рядом с ним у столба, подпиравшего крышу, стояли мальчик и девочка. Они робко поглядывали на нас.

Второй дом, справа, был двухэтажный, крепкий. Возле него ветвились ухоженные сосенки.

Я растерялся, не зная, куда идти. Но Модзи показал: «Направо, направо».

У двери стояла полная седая женщина в пёстрой кофте, улыбалась и кланялась.

Я стал было на пороге снимать туфли, но женщина замахала руками и сказала:

— Не надо. У нас сидят только на стульях.

В большой комнате у стола хлопотала краснощёкая толстушка, сестра Модзи. Модзи по-хозяйски осмотрел стол и грубовато стал торопить её: «Быстрей, быстрей!»

Он подошёл к телевизору, включил его, и по цветному экрану помчались цветные всадники. Началась гонка. Раздался крик судьи.

И такой же крик послышался из другой комнаты.

Я оглянулся: там на экране тоже мелькали всадники.

В это время дверь отворилась, и на пороге появился чистенький мальчик с чёрной, будто нарисованной чёлочкой и розовыми щеками.

— О, Ксуки! — всплеснула руками седая женщина и бросилась к нему.

— Племянник, — сказал Модзи, — Ёсуки. А Виктор Саныч весело поправил:

— Ёсуки-сан!

И все засмеялись, потому что «сан» говорят только уважаемым взрослым. И Ёсуки засмеялся тоже.

Он достал из портфеля дневник и протянул бабушке. Она стала переворачивать странички слева направо и читать снизу вверх.

Ёсуки помогал ей тоненькими розовыми пальчиками.

Наверное, иероглифы в дневнике говорили, что Ёсуки-сан учится хорошо. Все хвалили его. И только молодой дядя Модзи смотрел на всё это со снисходительной усмешкой.

Бабушка поцеловала внука и сказала:

— Молодец Ёсуки, теперь пора за сакияки!

Мальчик быстро занял место за столом в высоком кресле.

Мы тоже сели за стол.

У моей тарелки лежали вилка и японские палочки. Посреди стола на электроплитке кипело в кастрюле сакияки — мясо с упругой травкой, похожей на вермишель. Я хотел взять вилку, но отважился и попробовал есть палочками. Сперва травка подпрыгнула в них, как резина, и все рассмеялись. Но Ёсуки показал мне, как надо держать палочки тремя пальцами.

Федотыч и Виктор Саныч тоже взяли в руки палочки, и Ёсуки рассмеялся:

— Все теперь — японцы!

Нам всё подкладывали, добавляли. А Модзи почти не ел. Положив ногу на ногу, он курил, оглядывал стол и жестами отдавал женщинам распоряжения: это подать, то отодвинуть.

Но вот мы пообедали. Ёсуки соскочил со стула и сел за пианино, стоявшее в углу.

— «Чижик-пыжик»? — пошутил Виктор Саныч.

Ёсуки ответил на шутку улыбкой и стал играть серьёзные мелодии.

— Вот тебе и «Чижик-пыжик»! — развёл руками Федо-тыч. — Будущий музыкант. А что? Приплывём когда-нибудь, глядишь, пригласит нас на свой концерт. Пригласишь, Ёсуки?

Ёсуки опять улыбнулся. Бабушка растроганно закачала головой.

А Модзи небрежно усмехнулся, словно говоря: «Всё это ерунда! Не в этом дело!»

Наступил вечер.

Мы вышли на улицу и увидели, что в доме напротив всё так же стоят мальчик и девочка и грустно смотрят на нас, на маленького Ёсуки, на его бабушку.